Анастасия Вербицкая – Ключи счастья. Том 1 (страница 10)
– Какое вы дитя! Я не считал Маня довольна. Перед нею настоящий преступник Без фальсификации.
– Вот Измаил жестокий! И я не люблю его… – говорит она без всякой логики. – Бедная Роза! – Это она уже думает вслух и отвечать ей не обязательно.
Они долго молчат, глазами лаская друг друга. Улыбаясь доверчиво и радостно. Кругом глубокая тишина, какая бывает только в степи. Иногда только донесется наверх всплеск воды и крик гусей.
– Как хорошо! – срывается у Мани.
– Сколько вам лет? – спрашивает он, все не выпуская ее руки.
– Скоро минет восемнадцать… Через год я кончу курс… И приеду сюда… Вы будете здесь через год? Будете?
– Не знаю…
Его лицо печально. И сердце Мани сжимается.
– У вас есть мать, Ян? – тихонько спрашивает она.
– Есть. Грусть звучит в его голосе! О, какая грусть!
– Вы любите ее? Да?
– Я дал ей много страданий. И она не верит в мою любовь.
Где-то на церковной колокольне бьют часы. Тягуче плывут звука.
Ян встает. У него уже другое лицо, другие глаза. Робко целует он руку Мани. А у нее дух занимается от счастья.
– Нам надо расстаться, Мария… Мария…
– Нет… Нет!.. Зовите меня Маней!
– Сюда сейчас придет Измаил. Я не хочу, чтоб он вас видел! Вы пройдете вот этой тропой. Пойдемте, я покажу вам…
– А вы придете завтра? Придете? Непременно? Когда?
– В это время, – мягко отвечает он. Взявшись за руки, они идут.
– До свиданья, Маня! – говорит он.
– До завтра, Ян! До завтра!.
О, какая чудная жизнь! Это сны наяву.
Они вместе каждый день, с двух до четырех. Тайна сближает их. Маня держит слово. Даже Соня не может понять, чем полна ее душа и ее дни? Почему так изменилось выражение ее лица?
Они теперь сидят рядом, плечо к плечу. И постоянно говорят о литературе. Ян приносит книги и читает вслух. Ян читает очень своеобразно, скандируя слова. Как-то ритмично и однообразно. Но получается впечатление чего-то нереального. Далекого и полного печали. И Маня это ценит.
Ян любит только модернистов. А из поэтов Брюсова и Блока. Все это ново для Мани. Она теперь читает «Перевал», «Золотое Руно»[33]. И ей, как Яну, другие журналы кажутся скучными.
– А вы читали «Санина»[34]? – спрашивает она раз, прерывая чтение.
– О, да. С огромным интересом. А вы?
– Тоже читаем потихоньку. Здесь выписывают этот журнал. К счастью, большие не добрались еще до этого романа. Им летом некогда читать. А дядюшка интересуется только классиками. Знаете, Я ненавижу Санина! Какое он животное!
– В этой книге, Маня, я вижу яркий протес! против закаменевших моральных ценностей. И, как таковой, этот роман имеет общественное значение.
– Какая странная эта Соня! Спорит, будто Сани! уважал женщин!
– Это правда. Здесь больше сказано в защит! личности, чем во всей западно-европейской литературе. Ваша Соня меня интересует…
– Можно сесть так? – один раз спрашивает Маня. И кладет ему голову на плечо.
Ян робко обнимает ее. И она явственно слышна как стучит его сердце.
Книга лежит, забытая на траве. А они, закрыв глаза, слушают свою душу.
Один раз Маня кладет руку на «Золотое Руно». Это значит: довольно читать!
– Мне хочется вас спросить… – шепчет она.
– Спрашивайте!
– Вы любили кого-нибудь, Ян? Вы любили когда-нибудь так, как Фальк любил женщин?
– Нет, – звучит твердый и нежный голос. Никогда!
– Ах! Как это хорошо! Я это чувствовала… Вы не такой, как он… Какое счастье! Ян… Поцелуйте меня!
Она сама в непреодолимом порыве обхватывает его шею худенькими руками. И, закрыв глаза, подставляет ему лицо.
Он нежно целует ее щеку… Но как ни робко это прикосновение, оно обжигает ее. С криком она падает ничком в траву. И слезы счастья бегут из ее глаз.
– Маня… Милая Маня! Я… разочаровал вас? – испуганно спрашивает он.
Его тонкие брови изогнулись в горестном изломе. Он насильно старается повернуть к себе ее лицо.
– Нет! Нет! Я люблю вас, Ян! О, я люблю вас! – говорит она. И с беззаветной страстью, наивной и примитивной, как песня птицы, прижимается к его груди.
Маня говорит:
– Вы любите Гамсуна?
– Очень…
– Знаете, Ян? Когда я прочла «Пана», мне не хотелось жить. Какое животное этот Глан[35]!
– Почему?
– Если он любит девушку, зачем он целует и зовет к себе эту Эву, жену кузнеца? Разве можно любить двух в одно и то же время? Он даже хуже Санина. Тот действительно никого не любил. Ян… Ох! Мне страшно… Я сейчас задам один вопрос. Дайте руку! Слышите, как бьется мое сердце?
– Я жду, – глухо говорит он.
И глаза его загораются.
– Ян… Неужели
– Нет, Маня. Не все.
– Ах, Ян! Милый Ян!.. Как хорошо!.. Моя душа была так отравлена! Что может быть хуже сомнений! Я с детства мечтала о вечной любви… Я плакала над стихами о Тоггенбурге. Я обожаю Данте за его чувство к Беатриче… И вдруг Глан, Фальк. Эта противная Карсавина, которую берут, как вещь, и она не возмущается, не протестует? Любя другого! Другого, Ян! Я чувствовала, что меня окунули в грязь… Если
Он долго молчит, задумавшись. И тонкие брови его сдвинуты. И так много значения в этом лице и в этом молчании, что сердце Мани падает от предчувствия.
– Слушайте меня внимательно, Маня! Человечество заблудилось в густом тумане. Оно так привыкло к сумраку, что боится солнца. Оно трусливо прячется в стенах храма, затхлого и мрачного. И по инерции молится старым богам, и вот родятся великие художники. Часто бессознательно, одним образом они свергают кумиров. Они разрушают стены старого храма… И вот вы уже видите там, вверху, клочок голубого неба! Да, Маня… Их заслуга в том, что они смело рвут туман, в котором блуждают наши души, и кричат нам; «Вот солнце! Глядите!.. Пусть ваши очи слепнут от боли! Все же имейте мужество жить с открытыми глазами!..» Да… Зачастую, сам не ведая, художник одной яркой книгой разрушает законы ходячей морали вернее, чем философы и социологи. Он говорит с толпой…
Ян тихонько целует руку Мани. Ее огромные, тревожные глаза глядят ему в душу. Ее собственная душа раскрыта перед ним, как свежая чаша цветка.
– Мы переживаем странную эпоху освобождения плоти. Это заря идущего дня. Это несомненно революционное движение. Высоко поднялась волна мятежного духа. Пусть на волне вскипает гребень пены! Пусть все уродливое и фальшивое ринулось за высокой идеей и хватается за ее знамя! Пена исчезнет. Уродливое отпадет. И упавшая волна вынесет на берег светлый жемчуг. Не все, Маня, поступают, как Глан… Но разница лишь в темпераменте и миросозерцании. Инстинкты одинаковы. И инстинкты не лгут. И… приготовьтесь к удару, моя маленькая Маня! Вечной любви нет…
– О, Ян!.. Зачем? Зачем?
– Ее нет, если любовь понимать как страсть, как желание. Недаром греки изображали Эроса крылатым. Глубокий смысл в этом мифе… Привязанность остается. Страсть уходит. Наши желания священны, но у них нет
– Нет! Нет! Что вы говорите, Ян?
– Откройте глаза, Маня! Глядите вверх! В вас говорит сейчас сектантка и рабыня, которой страшно даже имя свободы. Ах, если б у меня была дочь, как вы! Я устранил бы от нее всю современную сентиментальную и лживую литературу мещан. Я дал бы ей «Пана», «Homo Sapiens». Я дал бы ей Мопассана, Боккаччо и наивную литературу Средних веков. Одним ударом я отнял бы у нее все иллюзии в самом зародыше. И этим путем я повел бы ее к освобождению… Да, Маня, это тернистый путь! Но это единственный выход из рабства.
Он долго молчит. Она шепчет, заглядывая в его лицо.