Анастасия Вайолет – Вечный сон (страница 8)

Анэ перебирает в голове все знакомые ей песни, все ритуалы, которые могли бы вылечить человека, но не вспоминает ничего полезного. Отец никогда не показывал ей, как лечить. Зато он помогал наладить отношения с духами, вернуть их доброту и позволить природе вновь делиться своими дарами. Можно было бы попросить помощи у кого-то из духов… но при мысли о том, что придется самой их призывать, ее накрывает вязким, липким страхом. Анэ знает, что рано или поздно ей нужно будет это сделать, – но самой? Сейчас? Она зажмуривается и закрывает руками лицо, пытаясь уйти от этой мысли.

Тупаарнак в конце концов вновь приходит к комнату, сжимая в руках прозрачную посудину, которую называет кружкой с чаем. Глядя на нее с недоверием, Анэ все же принимает и начинает жадно пить, хотя напиток обжигает ей горло и легкие. По телу разливается приятный жар, и горло на какое-то время перестает болеть. Тогда внутри Анэ загорается слабая надежда, что она все-таки не умрет.

Умирать нельзя. Отец дал Анэ имя ее матери – и через это имя материнский дух продолжает жить.

Когда женщина уходит, Анэ принимается рассматривать большое окно – и замечает, как успокаивается буря. Сквозь белизну угадываются очертания цветных домов и даже несколько фигурок бегающих людей. Еще чуть-чуть, и Анэ наверняка сможет разглядеть море. Все успокоилось, Инунек вновь оживает, и наступает новый день.

Но тревожная мысль давит на голову, липнет к коже: будущее полно опасностей. Нет больше маленькой темной хижины, нет тишины и даже надоевшего, грустного одиночества. В отсутствие Анингаака ей придется иметь дело с Тупаарнак, возможно и с другими жителями – но они кажутся лишь напуганной черной массой по сравнению с тем, что нависает над Анэ. А нависает над ней ритуал отца. И волны. Холодные, злые, глубокие волны, едва не поглотившие ее саму.

Тупаарнак скоро должна разродиться – но если Анингаак пропал или вовсе сгинул в снежной буре, то что будет с ребенком? Если отнести его куда-нибудь далеко, то после смерти он может стать ангиаком – и некому будет его прогнать, а духи детей любят мстить за свою смерть. Если Тупаарнак будет растить его самостоятельно… то что делать, когда придет очередная буря?

Отец говорил, что из детей получается отличный источник силы. Он любил, когда ему приносили именно детей на лечение. Анэ вспоминает его теплый, но решительный голос: «У тех, кто только родился, есть то, чего нет у нас всех, – дыхание великой силы».

Но что может Анэ? Постучать в бубен? Она смеется, а потом бьет себя по рукам, по ногам, по плечу. И тяжело, раздраженно вздыхает.

Ей нужно спасти себя, пока не стало слишком поздно.

Морщась от боли в легких и стараясь как можно реже глотать, Анэ выходит в коридор. Комната Анингаака должна быть где-то рядом. Не желая сталкиваться с Тупаарнак и слышать ее встревоженный голос, она пытается найти нужную комнату. Одна из дверей кажется правильной: это необъяснимое чувство дрожью проходит по всему телу, и Анэ делает к ней несколько шагов. Ладонь сама тянется к ручке.

В комнате ангакока все усыпано разноцветными тканями. С краю лежат два бубна. Меховой анорак, обувь, фигурки из дерева и камня, серпы, медвежьи шкуры – все беспорядочно разбросано по полу и деревянным полкам. Лишь два одеяния аккуратно висят на стене – и выглядят они так же, как у Анэ дома. Осыпанная узорами, клыками и шкурами камлейка, пояс и шапка, увешанная полосками кожи.

Анэ пытается охватить взглядом каждый предмет, но перед глазами все начинает размываться и получается лишь смотреть вниз. В мыслях она сразу же возвращается в свое детство: маленькая Анэ стоит посреди снежной хижины, отец строгим голосом объясняет ей значение каждого амулета, а потом срывается на крик. Анэ тут же обнимает себя за плечи.

– Мм… привет.

Она вздрагивает от неожиданности и поворачивается к двери.

У входа в комнату стоит высокий парень с огромным шрамом на всю щеку. Его темные волосы достают до плеч и теряются в складках мехового анорака, еще покрытого снегом. Снег сваливается с плеч и рук, оседая влажными пятнами на полу.

Он переминается с ноги на ногу и вопросительно смотрит на Анэ – видимо, ожидая какого-то ответа. Вмиг утратив способность говорить, она медленно подходит к одному из одиноко лежащих бубнов и берет его в руки. Стараясь не думать о парне, только что зашедшем в комнату, она водит по бубну пальцем, царапает по коже ногтем, оставляя маленькую длинную царапину. Анэ знает, что нельзя брать в руки чужой бубен и уж тем более его царапать – но в теле зарождается необъяснимая злость на отца, на Анингаака, на духов и силы, что заставили ее оказаться здесь.

– Я Апитсуак. Ученик Анингаака…

Анэ щупает волчий череп, одиноко лежащий на полке, и отмечает, какой он белый, почти что блестящий. Как будто ангакок протирал его совсем недавно. Явно новый. Поверхность у него такая гладкая, словно это и не череп вовсе, а приятная поделка.

– Все готовятся.

Шкура оленя. На шерсти еще видны пятна крови. Темно-красные, почти багровые, застывшие на ворсинках, – Анэ смотрит на них и кожей чувствует охоту, на которой этот олень был убит. Он наверняка сопротивлялся. Интересно, как Анингаак использовал потом душу оленя – точно не для своей силы, раз так легко пропал в битве со скелетами.

– Везде пропала связь…

Клочки ткани. Где-то еще торчат иголки и нитки. Беспорядочно разбросаны предметы, названия которых Анэ не знает. Она вдруг понимает, что не знает и половины того, чем занимаются ангакоки, – просто потому, что ей не позволял отец. И то, что она теперь копается в вещах Анингаака, кажется ей запретным и странным.

Она оборачивается на Апитсуака. Он все так же стоит в дверях и неловко ей улыбается. Анэ вдруг хочется прогнать его или хотя бы стереть с лица эту улыбку – чем она ее заслуживает? Тем, что стоит и трогает ритуальные предметы? Тем, что, как ребенок, пробралась сюда втайне от Тупаарнак и возомнила себя неизвестно кем?

Анэ за спиной нащупывает какой-то из предметов Анингаака – и сжимает мягкую кожаную поверхность, и царапает, и сжимает еще сильнее.

А потом понимает.

– Ученик? – сипло спрашивает она.

– Ну… да. С тобой все в порядке?

Ученик ангакока. Тот, кто может подсказать, как вернуть ее тело и излечиться.

– Даже в Нуук[5] не дозвониться. Они бы отправили кого-то в соседний поселок, но боятся, что снова будет буря.

Анэ не знает, что такое «дозвониться», но улавливает главный смысл.

– Никто не придет на помощь? – медленно говорит она, стараясь не смотреть Апитсуаку в лицо.

Обращаться к нему тяжело – словно между ними встает плотная пелена, сквозь которую ничто не может пробраться. Анэ привыкла видеть людей на расстоянии, молча наблюдая за ними из хижины, – но никак не общаться напрямую. Тем более с кем-то ее возраста.

– Да. Но если так спрашиваешь, то меня это не пугает. – Он усмехается и пытается сделать шаг вперед, но вдруг передумывает. – Мне… мне нужно найти Анингаака.

Апитсуак вздрагивает всем телом, кашляет, но быстро возвращает самообладание. Он неуверенно поворачивается к двери и начинает ее открывать.

– Э-э… Апитсуак.

– Да? – Парень тут же поворачивается.

– Я. – Анэ обреченно вздыхает, понимая, что не может придумать ничего, кроме правды. – Мне нужно вернуться в прошлое. На двести лет назад. – Она морщится от резкой боли в горле и ждет, пока сможет вновь заговорить. Заставляет себя тихо, почти шепотом, произнести: – Нужно понять, как пользоваться. – она разводит руками, – всем этим.

Анэ понимает – ему тоже нужно что-то предложить, но предложить ей нечего. Она наблюдает, как тот прячет руки в карманы, как наигранно улыбается и выпрямляет спину.

– Двести лет?

Анэ кивает.

– Ты же Анэ, да?

Она вновь кивает. Апитсуак весь меняется в лице – становится собранным, внимательным, серьезным. От неловкости не остается и следа.

– Ага. Я понял. Я… помогу тебе. Что тебе нужно?

Анэ шумно выдыхает воздух и решается посмотреть ему в глаза – Апитсуак смотрит на нее в упор, в ожидании и явном напряжении. И глаза его так похожи на глаза Анингаака. Но она не дает себя обмануть – он не ангакок, не отец, он просто обычный ученик – и начинает говорить:

– У меня ничего нет. Но я… могу попробовать обратиться к духам. Кажется… так же делал Анингаак, – выдавливает из себя Анэ.

Апитсуак сжимает кулаки.

– Ты знаешь, где он? – Кажется, что у него даже волосы шевелятся на голове. От напряжения между ними ей становится страшно.

– Нет. Он победил ачкийини.

Парень весь подается вперед.

– Я убежала и больше его не видела.

Горло болит так нестерпимо, что Анэ не может сдержать слез.

– Эй, все в порядке? – Он подходит к ней, но Анэ выставляет вперед руки. Отвечать на вопросы сейчас совсем не хочется. – Так, значит, Анингаак… видимо… умер.

Апитсуак вздрагивает и издает шумный тяжелый вздох.

Ей тошно и жарко. Слова тонут в густом воздухе, и солнечный свет так по-особенному ложится на лицо парня, что глаза его словно вспыхивают черным пламенем. Он отводит от нее взгляд и смотрит на маленькое заколоченное окно – его поверхность покрылась разводами и пылью, но солнце сквозь него светит ярко-ярко. Анэ рассеянно скользит взглядом по медвежьим шкурам, лежащим на полу комнаты. Их целых три – и на них черной краской изображены какие-то странные узоры. Не то деревья, не то горы, не то вымышленные существа.