Анастасия Вайолет – Вечный сон (страница 41)

Улыбка сходит с ее лица – она смотрит на тут же потемневшую морскую воду и пытается разглядеть в ней несуществующий череп отца.

– С отцом я разберусь. Но знаешь что. – Она опускает взгляд на свои запястья, на которых еще розовеют шрамы. – Первое, что я увидела у Седны… это ее руки. Ну, обрубки. Они так и не зажили. Они кровоточили, видимо, все это время. Она такая жуткая, Апитсуак… большая, морщинистая. У нее в волосах мертвые рыбы. И я… я не хочу быть ей.

Анэ поднимает взгляд на Апитсуака, пытаясь прочитать его мысли. Он неотрывно смотрит ей в глаза, перебирая пальцами мелкие камни. Поняв, что она остановилась, парень серьезно кивает ей и протягивает руку.

– Шрамы не заживают, но они хотя бы могут не болеть. Поэтому я вернусь и стану ангакоком. Я ведь умерла и возродилась… мое тело уже… с силами. – Анэ проводит руками по лицу, пытаясь оживить себя. – Но я никогда не стану такой, как мой отец. Или Анингаак. Или… или Седна.

– Мы можем быть какими угодно. Никакие ангакоки это за нас не решают, – заключает Апитсуак.

Анэ хочется еще раз увидеть его улыбку – такую же неуверенную, неловкую, какую она увидела в тот первый раз в комнате Анингаака. Но одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять – время улыбок прошло.

Перед ней сидит уже взрослый человек. Тот, кто станет ангакоком. Тот, кто будет защищать поселок и нести в себе силу. Даже хорошо, что он больше не тот неловкий парень – а она больше не маленькая беспомощная Анорерсуак.

Анэ тяжело вздыхает. Это имя – словно громкая пощечина. Неотделимая часть ее жизни и души, то, что она считала именем своей давно ушедшей матери, – не более чем напоминание для ее собственного убийства.

– Мы больше не увидимся, – шепчет Апитсуак, и Анэ молча кивает, не найдя слов. – Знаешь… я ведь хотел пойти с тобой. В прошлое. Когда только понял, кто ты. Можно сказать, поэтому мы познакомились и поэтому я сразу захотел тебе помочь.

Анэ вспоминает холодные вечера в снежной хижине, тусклый свет догорающей лампы и то, как она сидела у входа и смотрела за играющими детьми, – и хочет рассмеяться.

– В прошлом нет ничего хорошего.

– Тогда зачем тебе туда? – спрашивает Апитсуак, но тут же опускает голову.

Они оба прекрасно понимают зачем. Ей нужно остановить ритуал и сделать все, чтобы Седна никого больше не убила.

– Только помни, что ты ни в чем не виновата. Ты была ребенком, за которого не заступились, – тихо говорит Апитсуак и осторожно берет Анэ за руку.

Она крепко сжимает его руку в ответ.

– Я была виновата. Я могла вмешаться в любой момент. Неважно, изменило бы что-то или нет… – Анэ зажмуривается, пытаясь вспомнить напуганную маленькую Анорерсуак, но вместо этого видит лишь израненные руки Седны. – Но я даже не задумывалась. Я если и чувствовала что-то, то прятала это внутри. Никогда не показывала. Никогда не спорила с отцом… мне такое поведение казалось чем-то нормальным. Прошло двести лет, прежде чем я научилась слушать совесть. И понадобится вся жизнь, чтобы искупить свою вину.

Апитсуак пытается сказать ей что-то еще, но Анэ его останавливает. Ей не нужны ничьи слова. Всего, что произошло за эти бесконечно длинные дни, достаточно.

Не время сидеть и думать. Не время вспоминать. Теперь время для холодных, решительных действий.

Анэ встает и жестом зовет Апитсуака за собой. Им нужно собрать дрова. Забрать буковник. И переместить ее туда, где все началось, в тот самый проклятый ритуал.

Чтобы зло и смерти больше не повторились.

Анэ не знает, что именно с ней сделала Седна, но образы нужного ритуала сами приходят в голову. Все становится понятно. И в то же время.

Она тяжело вздыхает, до конца не веря, что собирается это сказать.

– Нам нужно вызвать карлимаацока.

Апитсуак долго на нее смотрит, а потом выдавливает из себя:

– Кого?

– Мертвеца. Из могилы поднять, – тихо говорит Анэ.

Они смотрят друг на друга, каждый в своих мыслях – она так и не может уловить настроение на лице Апитсуака, – а потом одновременно кивают и встают.

– Как это сделать?

Анэ тихонько улыбается, внутренне благодаря парня за то, что он не стал задавать лишних вопросов. Она отстраняет от себя любые мысли об «отце», Арнак или умерших жителях Инунека. Запрещает себе об этом думать.

Все сожаления, все слезы – потом. Когда она вернется в прошлое, остановит ритуал и все это закончится.

Апитсуак отвел ее на дальнее кладбище, мимо засыпанных камнями свежих тел. Оно окружено двумя высокими холмами, покрытыми тонким слоем снега. Он еще падает на землю, на волосы, на их лица – но это ничто по сравнению с теми бурями, которые наслала Седна на Инунек.

Над землей восстают покосившиеся белые кресты. Анэ спрашивает, что они означают, и Апитсуак, помедлив, машет рукой и говорит, что это не так важно.

В воздухе тепло, им больше не нужны такие толстые шкуры. Анэ позволяет себе насладиться тем, как ветер обдувает ее открытое лицо, как шевелится на ветру ее белая одежда с разноцветными вставками под воротником.

– Что делаем? – спрашивает он.

Апитсуак растерянно водит рукой по воздуху, пока не останавливается на одном из крестов – таком же, как и все остальные.

И все-таки другом.

Земля трещит и гудит. Нет никаких сомнений, что в этих могилах лежат карлимаацоки.

Она медленно поднимает руку и показывает на случайный крест.

– Где-то здесь.

Анэ подходит к могиле и падает на колени. Звуки становятся все громче – проникают под кожу, застревают в ушах, разливаются по воздуху. Анэ прикрывает веки и тут же видит во тьме белые светящиеся глаза мертвого духа – пустой, готовый на все взгляд.

И она не знает, сколько так простояла. Время исчезает, становится частью искристого белого снега. В голове летают и сменяют друг друга самые разные образы, а в ушах раздается мерный звон бубна. Горит костер. Шипит дух отца. Тело Анэ наливается силой, вот-вот – и совсем разорвется, выпустив на свободу древнюю мощь и ее собственную душу.

Руками она сквозь снег нащупывает землю. Твердую, почти каменную. И, впившись в нее ладонями, издает долгий пронзительный крик…

И с громким выдохом открывает глаза. На месте могилы, припорошенной снегом, зияет черная яма. И на дне этой ямы светятся два больших белых глаза – не двигаясь, не моргая.

Анэ отскакивает от могилы, не решаясь больше заглянуть внутрь. Раздается такой шум, что ей приходится крепко закрыть уши. Апитсуак пытается что-то сказать, но гул мертвеца перекрывает все.

Из могилы вырывается громкий рык. И из темноты медленно, со стоном и скрипом, восстает мертвец.

Он ровно такой же, каким она его помнит из ночного ритуала. Синий, со свисающими ошметками кожи. На руках его виднеются кости – на серых, облезлых, разлагающихся руках. Глаза светятся ярким белым светом – зловещим, совсем как у Седны.

Анэ вздрагивает и открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова тают в теплом воздухе. Вид мертвеца лишает ее дара речи. Взгляд прикован к его телу, от которого тянется такое сильное зловоние, что хочется убежать далеко и навсегда.

Но не получится.

Анэ заставляет себя вдыхать тошнотворный сладковатый запах. Апитсуак быстро отходит от места, и его выворачивает на землю. Анэ держится и все не может оторвать взгляда от карлимаацока.

Мертвец в ответ протягивает к ней руки. Готовый к действиям.

– Мне… мне нужна твоя помощь, – громко говорит Анэ, стараясь не выдавать дрожь и страх в голосе. – Помощь с ритуалом.

Мертвец продолжает стоять. Анэ оглядывается на Апитсуака – тот кажется напуганным, его лицо бледно-зеленое, но стоит парень твердо и, посмотрев на нее, молча кивает в ответ. Тогда она манит карлимаацока рукой и, развернувшись, идет к Инунеку.

Они втроем начинают шагать. Анэ не хочет вести мертвеца слишком близко к домам – поэтому, стараясь рассмотреть впереди разноцветные очертания Инунека, хорошо понимает, что видит поселок в последний раз.

…Пламя шипит, кричит, вьется по воздуху. Анэ не контролирует свое тело – лишь смотрит на огонь, вспоминая действия и песни отца, и душа ее словно отделилась и вспорхнула в воздух, наблюдая за всем с высоты. Все смотрит и смотрит на пламя, не в силах оторваться. Только рукой сжимает пояс – тот самый, что сделали для нее жители Инунека.

Карлимаацок заходит в костер, и огонь мгновенно окрашивается черным. Через тело Анэ проходит такая сила, что она невольно улыбается и расслабляет руки. Краем глаза она замечает скользящую рядом черную тень – даже не тень, а пятно со слабым красным свечением, – и улыбается. Что ж, еще немного – и никаких больше иджираков.

Апитсуак стоит рядом. Она его уже не видит, но отчетливо понимает, что он стоит и ждет, когда закончится ритуал.

– Спасибо тебе, – хрипло говорит Анэ, заставляя себя сказать каждое слово. – Без тебя я бы не справилась.

– А я бы без тебя не выбрался.

Анэ слепо хватает его за руку. Он сжимает ее руку в ответ – так сильно, что по телу проносится слабая боль.

– Я прерву ритуал и все исправлю.

– У тебя все получится.

– Я…

– Я в тебе не сомневаюсь, – уверенно и твердо говорит Апитсуак.

Анэ закрывает глаза и пытается представить мир, в котором у нее действительно все получилось, – но будущее покрыто плотной белой пеленой, через которую ничего нельзя рассмотреть.

– Благодаря тебе я понял, что можно не сдаваться. Обещаю помнить об этом всю свою жизнь.