Анастасия Вайолет – Вечный сон (страница 12)
Как и всегда, она охраняет отца. От чего, он не объяснил. Вряд ли она сделает что-то полезное, если на них кто-то нападет, а отец не сможет проснуться.
Вдруг он начинает петь – и песня его тянется медленно и тревожно. Анэ не знает, на каком языке он поет, но она давно уже привыкла – просто стоит, покачивая головой в такт его голосу, наблюдая, как разгорается огонь в лампе. Постепенно свет топящегося жира выхватывает из темноты не только закрытые глаза и спокойное, почти что мертвое лицо отца. Анэ теперь еще лучше видит его анорак и едва заметные движения рукой, будто он рисует что-то в воздухе.
Анэ не замечает, как отец заканчивает петь и открывает глаза. Видит лишь, как он встает и бросает на нее долгий грустный взгляд. Карлимаацок с сипением и дрожью отходит от него, скрываясь во тьме хижины.
– Тебе придется кое-что для меня сделать, – говорит отец, глядя ей в глаза, и Анэ тут же поднимается с пола. – Это может быть неприятно, но это необходимо. Я лишь надеюсь, что ты меня поймешь.
Она кивает. А как иначе?
– Итак… – Отец разводит руками и оглядывается по сторонам, словно спрашивая у воздуха совета.
Анэ смотрит на его бороду и волосы, длинные и тяжелые, и почти чувствует их жесткие волоски на своей коже. Все темнеет и сужается до его головы. Отец отходит за мешком, который бросил у стены, и Анэ провожает его взглядом, не отрываясь ни на миг, – смотрит, выжидает, чувствуя, как твердеет спина и потеют ладони.
Никогда еще он так не говорил. Всегда лишь приказывал.
Отец склоняется над мешком и достает огромный кусок медвежьей шкуры, с которого еще сочится кровь.
– Я хочу, чтобы ты это надела.
Анэ медленно переводит взгляд на темную фигуру мертвеца, у которого четко видит глаза, горящие неестественным светом. Смотреть туда сейчас гораздо проще, чем на отца. Она медленно кивает, сжав кулаки, пытаясь представить себя, облаченную в кровавую шкуру, но ей становится слишком неуютно и страшно.
Отец наклоняется и аккуратно берет ее за руку, отчего Анэ тут же вздрагивает и едва не отпрыгивает в сторону. Он смотрит на нее нежно, мягко. Даже выдавливает из себя улыбку. Анэ знает, что все это натужное, но у нее нет выбора.
– Не бойся, все хорошо. Просто я хочу, чтобы ты начала участвовать в моих ритуалах.
Анэ вновь кивает. Ей постепенно становится не важно, чего отец от нее хочет, – лишь бы продолжал смотреть так же мягко, лишь бы избежать его сильной руки. Она, конечно же, сделает все, что ему нужно.
Вечная смерть
Смерть Анингаака перестает быть тайной: всему Инунеку быстро становится ясно, что произошло. Храбрый ангакок сгинул в битве с духами, защищая жителей поселка. И все опускают головы, улицы затихают, и плотно запираются двери в домах – Инунек смолк, остался без защиты, и никто не понимает, что делать дальше.
Правду знает только Анэ – и эта правда темна и уродлива.
Весь мир кажется плотной и безжизненной пеленой ужаса. Анэ пытается протянуть вперед руки, прорваться сквозь этот туман – но он лишь затягивает ее, все сильнее и сильнее, пока мир не умрет, не исчезнет в черном страхе. И Анэ смутно видит бесконечно снующие туда-сюда фигурки людей, которых она не понимает и к которым не может подобраться. Людей, которые приняли ее почти без вопросов. Людей, живущих в деревянных домах, выросших на месте хижин.
Исхудавшая ладонь Тупаарнак сжимается на груди. Анэ знает, что в ней спрятан медвежий зуб, который она заметила на Анингааке, – и почти чувствует в нем погибшего ангакока. По всему ее телу медленно разливается тепло – и она неотрывно смотрит на эту ладонь.
– Спасибо, что побыла с ней! – врывается в комнату сестра Тупаарнак, Атангана.
Анэ вздрагивает и переводит на женщину взгляд. В руке у нее какие-то мокрые тряпки, стакан с водой и тарелка с нарезанными полосами, в которых Анэ сразу же угадывает китовое мясо.
– Ужас, что творится…
Она тихо подходит к сестре и смачивает лоб. Пытается что-то сказать, но Тупаарнак поворачивает голову к стене и закрывает глаза. С тех пор как прогремели новости об ангакоке, она не сказала ни слова.
– Что теперь делать? – шепчет Анэ, сидя у кровати Тупаарнак и не зная, куда податься.
Чужие чувства все еще кажутся ей сплошной загадкой – гораздо сложнее, чем песни отца на незнакомом языке или даже сражения с существами из-за гор.
Голова уже почти перестала болеть. Анэ медленно поправляет рукой повязку, проверяя, не сочится ли сквозь нее кровь, но нет, все чисто, и рана совсем уже затянулась. Анэ облегченно улыбается – спасибо, спасибо телу за такие способности. В горле еще застревает ком и глухо болит в груди, но это не сравнится с тем, что она чувствовала тогда, в снегу, упав на камни.
Она в безопасности. Все остальное не так страшно.
– Да ничего. Можешь забрать у Анингаака все, что хочешь. Ему это явно теперь не нужно, – последние слова Атангана проговаривает сквозь зубы. – Тебе бы к Апитсуаку. Я так поняла, вы друг другу можете помочь. После Анингаака… вы, можно сказать, наша последняя надежда.
Атангана вертится вокруг сестры, смачивая ей лоб и предлагая воду, – и все безуспешно. Анэ проводит взглядом по ее темной одежде – словно не одеяния из будущего, а множество меховых тряпок, сшитых вместе и наброшенных на женщину. Она снова ловит себя на мысли, что не так много за двести лет и изменилось – да, появились деревянные дома и совершенно другие лодки, но ведут себя люди так же. Боятся. Мерзнут. Бегают туда-сюда.
Анэ тут же одергивает себя, переводя взгляд с Атанганы на маленькое окно, откуда пробивается ночной лунный свет. Это не так. Люди еще и сражаются, учатся, заботятся друг о друге. Через пыль и грязь на окне она видит пустую заснеженную улицу, видит в воздухе искры, что бьются друг о друга, исчезают и появляются вновь. Отец заботился о ней точно так же – но из-за его сурового взгляда, синяков и одиноких вечеров воспоминания о заботе расплываются, тускнеют и меркнут.
Что бы там ни происходило – люди точно справляются лучше, чем она сама.
– А почему.
– А подожди, постой здесь еще немного! Я сейчас. – И Атангана тут же выбегает из комнаты.
Анэ вздрагивает и наклоняется к Тупаарнак, которая лежит спокойно и дышит тихо-тихо – словно заснула. Не зная зачем, она осторожно протягивает руку к ее сжатой ладони, чуть расправляет ее и забирает медвежий зуб. Такой маленький и блестяще-белый. Пульсирующий от внутренней силы. Тупаарнак все равно ничего не сможет с ним сделать.
Больше не смотря ни на женщину, ни на окно, Анэ быстро встает и выходит за дверь – она уже не может сдержать частое сбивчивое дыхание, словно только что украла что-то у отца. Но с зубом ей как будто спокойнее. Она представляет, что за спиной у нее стоят две фигуры – отец и Анингаак. Два ангакока, от которых веет мудростью и спокойствием – и силой, бесконечной древней силой, которая может все. И только эта сила даст ей шанс выжить и разобраться в происходящем. Только с ней Анэ сможет сделать то, чего жаждут ее душа и сердце, – вернуться домой.
Хоронить людей в снегу не получается. Пока то и дело воет буря, а почва никак не поддается лопатам, приходится сгребать трупы и забрасывать их камнями.
Анэ молча смотрит, как сгорбленные черные фигурки кладут камни на такие же черные фигурки – только вторые не движутся. Детей и женщин отвели в дома, остались только мужчины – и она, потому что никто не осмелился ничего ей сказать. Мужчины тащили тела аж до холма – Анэ кажется, что шли они недолго, молчали, смотрели строго себе под ноги или на холм впереди.
Гаснет солнце. Все вокруг покрывается розовой дымкой, и даже тела кажутся не такими мрачными, словно эти бледные, измученные, покрытые синяками лица лишь находятся во сне. На остальные части тела Анэ не смотрит – только туда, где были лица. Сейчас они полностью закрыты оленьими шкурами – чтобы мертвецы не запомнили дорогу до дома, – но Анэ помнит, какими они были, и сквозь коричневую шкуру воссоздает их образ. Женщины, девушки, молодой парень, один ребенок. Всего семь тел. Они кажутся легкими, невесомыми – просто оболочки.
Анэ приходит в маленькое грустное место, которое все называют кладбищем. Рядом разгорается и трещит костер, совсем небольшой – такой, чтобы можно было быстро потушить и убежать. Мужчины по очереди начинают бросать в него еду. Анэ знает, что они вызвались проводить души сами, не пустив на кладбище ни своих жен, ни детей. За холмами все еще бесчинствует буря, и если внимательно прислушаться, то в глубине ее можно расслышать тихий-тихий стук костей ачкийини. Тех, что больше не приближаются, но стучат и танцуют вдалеке, отделяя Инунек от всего мира. Земля едва заметно дрожит у Анэ под ногами, и она понимает: все это слышат, все это чувствуют – но слишком боятся говорить.
После того как последний из мужчин кидает мясо в костер, в воздухе разливается тепло. В шкурах тут же становится жарко, и ни ветер, ни холодное дыхание далекой бури больше не достигают кожи. Анэ знает, что души благодарны им за простой обряд.
На лицах мужчин возникает такое странное выражение, какое бывает у людей, коснувшихся зла. Потерянное. Они выглядят совсем как дети, впервые открывшие для себя мир. Они смотрят и смотрят на эти тела, не осмеливаясь взглянуть друг на друга, – и стоят, словно прижатые ногами к холодной снежной земле.