Анастасия Туманова – Дама полусвета (страница 10)
– Доброй ночи, Владимир Дмитриевич. Кабинетик изволите?
– Газданов, пойдем в кабинет?
– Слушай, останемся лучше здесь. – Сандро улыбался, глядя на цыганский хор. – Люблю их, чертей, не поверишь как!
– Шумно может статься в скором времени, – честно предупредил Осетров, чуть заметно кивая в сторону компании у стены. – Господа купцы с вечера воспринимают, уж почти и готовые.
– Ничего. Мы пока посидим здесь. Станет громко – уйдем.
– Что заказывать изволите? Чудную ушицу из стерлядки имеем, поросеночком могу угостить молочным с кашкой, карасей в сметане хрустящих можно изобразить…
– Фрол Васильич, ты пришли нам Демьяна, да скажи ему – как обычно.
– Слушаю-с…
– Тебя тут все знают! – удивился Сандро, усевшись и наблюдая за тем, как лысый, длинный, исполненный достоинства Демьян с белой салфеткой скользит вокруг стола. – Чем ты сейчас занят, служишь где-то?
Черменский усмехнулся, покачал головой. Вместо него с улыбкой ответил Демьян:
– Пишут оне-с. Для газет. Вся Москва запоем читает. Весьма даже увлекательно выходит, особливо последнее, про Хитров да «Пересыльный»…
– Демьян, как тебе не стыдно… – отмахнулся Владимир, но Газданов удивленно вскинул брови:
– Позволь… Ну как же, я читал! В «Московском листке»! «Рыцари тумана», кажется, так? Псевдоним автора… Не помню, что-то очень простое…
– Дмитриев, – усмехнулся Черменский. – Редактор, правда, пытался навязать мне «Аполлонского» или «графа Кастальдини», рассчитывая, что и барышни тоже будут читать… но тут уж я встал насмерть.
– Так Дмитриев из «Московского листка» – это ты?! Боже мой, Черменский! – поразился Газданов. – Что ж… еще в училище было понятно, что этим и кончится. Помнишь эпиграмму на майора Ртицкого?
– А как же… Пять дней ареста.
– И давно ты эдак… борзописуешь?
– Года три. С тех пор как живу в столице. Никакой другой службы я не знаю, сидеть круглый год в имении скучно, я там бываю лишь с весны до осени, пока идут работы… – Черменский говорил медленно, с неохотой, но Газданов этого не замечал. Казалось, он думает о другом.
– Какая чудная женщина, Черменский, верно?.. – произнес он, когда Демьян наконец закончил колдовать над столом и ускользнул. – Я таких глаз никогда в жизни не видел. Зеленые, как море… Ты на Каспии бывал?.. Хороша безумно! Расскажи мне о ней!
– Изволь, но что же? – пожал плечами Черменский.
– Да все, что знаешь! Ведь ты вхож в дом, разговаривал с ней запросто…
– Газданов, ты с ума сошел? Мы двух слов друг другу не сказали! Она всего несколько минут пробыла в гостиной! И те пела!
С минуту они недоуменно смотрели друг на друга. Затем дружно рассмеялись.
– Черменский, ты о какой из них говоришь?!
– О Софье Грешневой, разумеется! А ты?
– Об Анне! Черт возьми… – Газданов снова негромко рассмеялся. – «Неужто ты влюблен в меньшую? – А что? – Я выбрал бы другую, когда бы был, как ты, поэт…»
Черменский тоже усмехнулся, пригубил вино. Вполголоса спросил:
– Как ты у нее оказался? Графиня Грешнева весьма осторожна в выборе гостей.
– Притащил Анциферов. Он-то, похоже, ее старинный друг и даже… – Газданов запнулся, посмотрел на Черменского. Тот, невозмутимо разглядывая на свет вино в бокале, поинтересовался:
– Так ты дружен с Анциферовым?
– С какой стати? – пожал Газданов широкими плечами. – Просто знакомы по долгу службы, хотя наши ведомства и разны. Сегодня случайно разговорились после совещания у государя. Генерал Анциферов, как выяснилось, прежде общался с отцом, у нас есть общие знакомые… Он оказался весьма интересным собеседником. Мы вместе посидели у Клоссе, потом генерал сообщил, что приглашен на вечер в самый интересный дом в Москве, и позвал с собой. Он назвал имя хозяйки, я был, конечно, заинтригован, и… Как давно ты знаком с графиней?
– Четыре года, – медленно ответил Черменский.
Газданов вопрошающе смотрел на него, ожидая продолжения, но Владимир молчал.
– Послушай, – наконец обиженно начал Сандро. – Не хочешь говорить – ради бога, не надо, но я не понимаю, зачем столько таинственности? Если бы ты сам был заинтересован в этой даме – тогда все понятно, но ты же вроде увлечен ее сестрой?
– Поверь, я не увлечен ни той ни другой, – без улыбки произнес Владимир. – Видит бог, еще утром я подумать не мог, что снова окажусь в этой гостиной. Последний раз я был у графини прошлой весной.
– Вот как? – Газданов смотрел недоверчиво. – Отчего же сегодня?..
– Искал Северьяна. Ты ведь его должен помнить, моего бандита.
– Твой конокрад?! – несказанно удивился Газданов. – Он все еще при тебе?
– И я при нем, – подтвердил Черменский. – Мы не расстаемся уже, наверное, больше десяти лет. И вот вдруг – пропал. Просто ушел из имения ночью, никому ничего не сказав!
– Ну-у, этого можно было ожидать…
– Нельзя никак! – резко отозвался Владимир. – Я должен был знать! Не понимаю, что за стих на него нашел! Никогда прежде он так не вел себя! Месяц я еще ждал, думал – мало ли что ему в башку могло ударить, загулял, запил где-нибудь, с ним случается… Но он, паршивец, второй месяц не появляется, и вот – пришлось ехать на поиски. С утра я побегал по Москве, у нас с ним тут имеются… м-м… общие знакомые, а ближе к ночи заглянул к Фекле. Это кухарка Грешневой, у них с Северьяном когда-то был роман, и я подумал, может, Фекла что-то знает. Но он у нее не показывался. Я уже готов был откланяться, когда вдруг вошла графиня… Меня сразу захватили в плен и переправили в гостиную.
Черменский умолк. Невесело усмехнулся, глядя в сторону. Что толку врать самому себе – он хотел увидеть Софью. И был страшно разочарован, войдя в гостиную и не обнаружив там ее. Но Анна, перехватив его взгляд, чуть заметно улыбнулась, попросила немного подождать, и Владимир отчетливо понял, что стоит это сделать.
И дождался, черт возьми… При воспоминании о том, что произошло два часа назад, настроение Черменского, и без того плохое, испортилось окончательно. Как безобразно он повел себя… Чуть было не сделал вид, что они незнакомы, молчал, как болван, когда остальные просили ее спеть… Софья пела, а он, глядя в окно на падающий снег, вспоминал о том, как впервые услышал ее голос – четыре года назад, в захолустной деревне, в забитом пьяными мужиками кабаке. Она пела тогда под гитару «Что ты жадно глядишь на дорогу» – семнадцатилетняя босоногая девочка со слезами в зеленых, как у лесной русалки, глазах, и у него мурашки бежали по спине от этого голоса, глаз… До сих пор все живо в памяти, до сих пор не отболело… А ведь времени прошло немало. Можно было за столько лет понять, что ничего уже не изменится, не вернется обратно та ночь на обрывистом берегу Угры, когда он и Софья сидели, разделенные лишь умирающими углями костра, и Владимир успокаивал ее, говоря, что нельзя сводить счеты с жизнью, что бы ни случилось, а девушка молча, глядя в огонь, слушала его, и желтый огонек бился в неподвижных глазах… Кончено. Незачем и вспоминать. Но он все еще не мог справиться с собой, – виновато в этом было последнее письмо Маши. Марьи Мерцаловой, актрисы, его недолгой любовницы, покончившей с собой во второсортном борделе на Грачевке несколько лет назад. Накануне ее самоубийства они встретились случайно в полупустом под утро зале борделя. Маша была уже очень слаба, кашляла кровью. Не глядя на Владимира, рассказала о том, что из-за болезни осталась без работы, без ангажемента, из последних сил подрабатывала в публичном доме, играя для гостей на пианино, и добавила, что через неделю-другую она, вероятно, умрет. Отчетливо видя, что это правда, Владимир предложил ей:
– Поедем в Крым, там воздух, море… Ты вылечишься!
– Что ты, Володя… – отмахнулась она, глядя на него лихорадочно блестящими черными глазами. – Это уже не вылечить. Да и ни к чему. Рада я, что встретилась с тобой напоследок… Уходи, ради Христа.
До сих пор он проклинал тебя за то, что послушался. Хотя и понимал в глубине души, что это ничего бы не исправило. По глазам Маши было уже понятно: она разочлась с жизнью. На другой день зареванные проститутки, придя к Черменскому в гостиницу, передали ему последнее письмо Мерцаловой, которое Владимир перечитывал столько раз, что уже знал наизусть.
«Володя, ты только не грусти. Право, для меня это лучше и уж в любом случае быстрее. Так нелепо сложилась жизнь, что в самом бездарном водевиле не увидишь. Если сумеешь, прости меня. Я грешна перед тобой, но, бог свидетель, лишь потому, что любила тебя страшно… хоть это нисколько и не оправдание. Не могу написать подробнее. Пусть уж этот грех на душе останется. Одно лишь скажу: о Соне Грешневой не думай плохо, она с этим толстосумом только из-за нашего бабьего горя поехала… и постарайся с ней встретиться. Она все расскажет. Наверное, Соня тебя любит, хотя я, прости, не верю: молода девочка слишком. Видит бог, по-другому я никак не могла поступить… Прошу тебя лишь об одном: не оставь моего сына. Прощай. Остаюсь твоя Марья Мерцалова. Теперь уж, кажется, навсегда».
– Черменски-и-и-ий!
Женский голос позвал его на весь зал так звонко и неожиданно, что Владимир вздрогнул, обернулся и увидел, что от дверей к нему опрометью мчится кудрявая большеротая брюнетка в сбившейся набок шляпке и мужском макинтоше.
– Ба-а-а, Черменский! Сколько же не виделись?!
– Всего лишь три месяца, Ирэн, зачем ты так кричишь? Ты в Москве? Тебя опять уволили из «Сплетен»? – Владимир едва успел подняться и подхватить кинувшуюся ему на шею стриженую брюнетку. Этот пируэт был проделан девицей весьма непринужденно – впрочем, как и все, что делала Ирэн Кречетовская, петербургская журналистка, печатавшаяся под псевдонимом «поручик Герман».