Анастасия Стеклова – Хрупкий мир: СтеклоВатный Writober-25 (страница 2)
Впрочем, нет. Нет, нет и нет! Аксель мог бы узнать об этом. Он мог бы это знать, если бы не был так слеп. Если бы не хотел быть тем, кем его желали видеть. Если бы… если бы он слушал себя самого, а не Офелию, Трисса, близняшек, родителей, доброжелательных родственников, родителей своих приятелей, некоторых преподавателей, своих однокурсников, однокурсников Марисы…
Теперь поздно. Проклятие необратимо. Всё это время Мариса держала его в себе, но всё-таки выпустила.
Теперь эта смертоносная зубастая гора и есть Мариса. Она всё понимает. Всё слышит. Но никогда не сможет ничего сказать. Пока что помнит, кто она, что было вчера, позавчера, все эти годы. Но со времени начнёт забывать. Человек умрёт, дракон расправит крылья.
Но пока Аксель видит в жёлтых глазах ту смешную неуклюжую девочку. Грустную девочку постарше, которую просит уйти с лестницы. Печальную девушку, думающую, что они с Акселем больше не увидятся. Он ведь настоящий волшебник, а она сможет быть максимум знахаркой, что лечит людей.
Аксель теперь взрослый. Он сам принимает решения. Не оглядываясь на приятелей. Их больше нет с ним.
Он осторожно приближается к большой зубастой пасти, которая нервно раскрывается и открывается. Чешуя — не нежная кожа, как у Офелии, и губы, такие же чешуйчатые, едва заметны.
Аксель касается руками жёстких и горячих драконьих щёк. Приоткрывает рот и медленно приближает его к пасти, неосторожное движение которой легко сдерёт с его черепа кожу и мышцы. Губы касаются твёрдой, но всё же влажной десны. Язык задевает острые зубы. Чувствуется вкус крови. Его крови. Ужасно горячо и солёно.
Аксель целует Марису. Целует, хотя это причиняет ему боль. Этот поцелуй острее ножа, горячее пламени, и в нём больше печали, чем в трагедиях бардов из навеки канувших в прошлое времён. И больше радости, чем в некоторых современных бардовских песнях.
Аксель целует Марису. Мариса целует Акселя. Что ждёт их теперь? Марисе придётся покинуть мир людей и лететь к другим драконам, чтобы её не убили за разрушение академии или ради зубов и костей, что так ценятся в зельеварении. Акселю придётся поступить на службу и использовать магию в бою, ведь демонопоклонники желают призвать нежить и захватить с её помощью власть в стране.
Они теперь взрослые.
Они больше не увидятся.
Всё изменилось. Детство кончилось.
Поэтому они целуются до боли, до крови.
2. Мои демоны умеют плавать
Мои демоны умеют плавать. Плещутся в морской воде под алыми лучами заката, как ребятишки в жаркий полдень, брызги поднимают, смеются так звонко, радостно. Не по-бесовски, не по-нечистому. Вправду как ребята малые, босоногие да бесштанные, в речушке-то. Помню, всегда в нашей речушке ребятня крестьянская плескалась. Я слышала, как весело и легко им было. Простое счастье простой жизни. От зари до зари, худая избёнка, поле, наказы старших, гогот гусей, кудахтанье кур, палящее солнце и мошкара…
Моя-то семья зажиточная была. Меня в поля не гнали, незачем было. Все младые годы свои я в горнице сидела да рукоделием занималась. Хорошо выходило, батенька хвалил, да продавал кому-то, да мне новый урок потом давал. Старшие-то мои сестрицы замуж повыходили, братья отцовскому ремеслу да делам учились. А я сидела одна за вышиванием. За окном шумела жизнь, распускались листья, расцветали цветы, наливались соком яблоки да груши. Тянуло на волю меня страшно, так бы и обернулась птицей, чтобы улететь. Да не пускали меня. Так, одинокая, ветрами не ласканная, солнцем не целованная, и в юность короткую вошла.
Странная она, мачеха-судьба. Кто-то всю жизнь по лихим местам ходит, и ничего-то с ним не случается. А я-то всего раз отпросилась у батеньки — с девками на Ивана Купалу цветок папоротника поискать. Он, конечно, смеялся надо мной: куда, мол, тебе, Аксинька, в чащобу за цветком идтить, ты ж трусихою уродилась.
Но настояла я на своём. Всегда-то слова поперёк молвить отцу не решалась, а тут мне точно нечистый в загривок впился. Может, так оно и было.
Слухи ходили упорно, что нет в лесу никакого цветка. А меня всё равно в самое сердце леса несло, точно голос какой манил, точно я сбежать хотела. Добралась до опушки, а там под лунным светом среди листьев перистых цветок качается. Алый, как заря, и горячий, как костёр. Я его сорвала — и мигом назад, не оборачиваясь. А за спиной — шепотки, смешки, брань, и холодком веет, и точно лапы схватить меня хотят, и точно глаза сверлят злобно. Оборачиваться никак нельзя мне — тогда нечистая сила заберёт меня и утащит в Навь. И бегу я из последних сил, цветок драгоценный сжимаю.
Да не добежала я — споткнулась о корень.
Ежели годами в горнице сидеть, бегать резво, как олень лесной, не научиться.
Мои демоны умеют плавать. Я плавать не умею. Откуда мне, когда я и пальцами ноги ни озёрной глади, ни речных волн не касалась? Захотели бы чистоту мою водой проверить, так я непременно бы утопла.
Весть о том, что не добежала-то Аксинька, дочь Панкрата-торгаша, с цветком папоротника до выхода из леса, расползалась по деревне, что пожар. Батенька меня за косу в чулан оттащил, да там запер крепко-накрепко, ни еды ни питья не давал. И снова свет я могла лишь через окошко видеть, только маленькое оно было, у самого потолка, да и не окошко, а щель между брёвнами.
Ходил за дверью моей, добротной дубовой да с засовом тяжёлым, отец Пафнутий, всё молитвы бормотал, кадилом махал да травы какие-то неведомые жёг. А я всё просила его:
— Скажите батеньке могу, что я более никогда далее двора не ступлю и готова и днём и ночью вышивать и двойной и тройной урок, пусть только выпустит меня!
Но отец Пафнутий только отговаривался:
— Нельзя, не велено.
Так день прошёл, другой, а там третий наступил, да только не поменялось ничего.
И такая меня обида взяла за обращение со мной неласковое, за годы мои погубленные, за несчастливую мою судьбу, что чёрная лоза злобы, в чаще леса подцепленная, в сердце моём проросла и в голову ударила.
Встала я с мешка, где зерно лежала, подняла голову, руки раскинула и вскричала:
— Коли дом — тюрьма каменная, пусть горит ярким пламенем!
И тотчас родительская изба вспыхнула. Огонь пробирался по сосновым брёвнам, хрустел утварью, жевал льняные половицы, сжигал и занавески, и рушники, и рубашки, и платья. И прялку, и пяльцы, и ситец, и шёлковы нити.
Рухнула дверь в мою темницу, выбежала я со двора. Подол моего сарафана горел, так я его оторвала и прочь бросила. Коса моя растрепалась, так я выдернула ленты и пошла простоволосая. Злоба моя горела вместе с избой, страшно хотелось мне её на белый свет излить, всех проучить, на всём честном народе мою обиду выместить.
Увидела я стаю гусиную и так сказала:
— Эй вы, гуси серопёрые, будьте волками серобокими!
И обратилась стая гусиная в стаю волчью, и побежали они людей грызть.
Увидела жирных свиней за забором и молвила:
— Ну-ка, порося, обратись в карася!
И все свиньи до одной обратились в рыб и попадали в грязь.
Ехала мне навстречу телега, мужик лошадкой правит, так я приказала:
— Конь ты сивый, встань ко мне боком да лети галопом!
И лошадь понесла, телега опрокинулась, мужика придавила.
Над всей деревней вой и стон людской поднялся.
А кто поглазастей был да посообразительнее, тот смекнул, что оно, верно, моих рук дело.
— Ведьма! Ворожея! Аксиньку бес попутал, так она избу подожгла да волков позвала!
А я будто того и ждала. Припустила со всех ног да и скрылась в лесу, где цветок папоротника нашла.
Впустила в своё сердце тьму, так теперь и сама слугой лукавого стала, и друзей среди нечисти завела.
Так и дошли мы лесами да полями, да малыми городами, до Чёрного моря.
Мои демоны умеют плавать.
Я сижу на песчаном берегу в одной рубашке, мои босые ноги освещают последние лучи солнца. Тёмное времечко наступает. Наше времечко.
3. Увести за дикими гусями
На северо-западе влияние радиационного облака было куда меньше, чем в Центральном Нечерноземье, поэтому биостанция осталась действующей. Правда, народу там теперь работало мало, и обшарпанные стены вкупе с деревянными сарайчиками после родного моему сердцу чистенького выбеленного офиса нацпарка казались воплощением той самой безнадёжной глуши с плохой связью и ужасной инфраструктурой, которая отпугивает молодых полевиков, остающихся в итоге в родных краях или мигрирующих к югу, хотя их помощь ой как пригодилась бы на севере. Но тащить учёных силками — дело бесполезное. Наука и так практически голый интерес с минимальным количеством получаемых денег. Ежели убить в себе всякое желание познавать мир, часами топая по грязи, на холоде, да ещё и с тяжеленным рюкзаком… Зачем тогда этим заниматься? Всегда можно уйти на куда менее тяжёлую и намного более сытую работу. На заводе в чашки Петри капать, в кабинете за пробирками в халате сидеть, да хоть экскурсии по зоосаду водить. Это не лес, и не болото. Тебя от мира прячут стены.
А на самом деле на севере неплохо. Да, прохладно, и тучи, и комарьё тут злющее, и кругом сплошь сосны да ели, а не берёзы с дубами и липами, и болота встречаются чаще озёр, и озёра даже на вид ледяные.
Зато море недалеко. Всего-то сотня километров. Правда, Белое. Для моей страдающей щитовидки лучше Чёрное, но там мне как специалисту по земноводным делать нечего.