Анастасия Смогунова – Жизнь после нее... (страница 2)

Я села на диван и набрала Юлиного отца.

– Дима… Юля умерла.

– Какая Юля? – спросил он.

Странно, но даже это меня не разозлило.

– Наша дочь, Дима. Юля. Наша дочь умерла.

Он начал говорить какую-то бессвязную чепуху о глупых шутках, о том, что так не бывает, что это ошибка.

– Ты приедешь? – спросила я.

– Нет. Как я приеду?

– Окей, – сказала я и положила трубку.

Телефон снова зазвонил, и на экране высветилась фамилия «Смогунов», и в голове мелькнула усталая, почти равнодушная мысль: «Господи, что ещё?», но когда я ответила, в трубке раздался крик – не плач, а вой, звериный, раздирающий, нечеловеческий, будто внутри кого-то ломались кости; он рыдал так, что воздух вибрировал, и до него наконец дошло, и сквозь этот крик пробивались слова о том, что он приедет, что сейчас будет собираться, что это ошибка, что есть надежда, но надежды уже не было, и я знала это так же точно, как знала, что моя девочка больше никогда не поднимет трубку.

Я поднялась и пошла в ту часть дома, где жила Мариан – женщина, чей дом стал для меня убежищем после войны, местом, где я пряталась от взрывов, холода и чужбины, и я должна была сказать ей, что уезжаю. Она увидела меня, улыбнулась, пошла навстречу, и я сказала чужим, холодным голосом, будто сообщала прогноз погоды:

– Мариан… мне нужно уехать. У меня умерла дочь.

Её улыбка исчезла, она подошла и обняла меня, и в этот момент слова, которые я повторяла весь день, наконец пробили плотную стену отрицания, и моё лицо исказилось, тело задрожало, и я разрыдалась так, будто внутри меня рушились кости, а она гладила меня по волосам и молчала, не пытаясь утешить словами, потому что любые слова были бы фальшивыми; я не знаю, сколько мы стояли так, пока не вошёл Мартин – пора было заказывать билеты, и мир уже был другим, расколотым, необратимым.

Мариан поила меня крепким горячим кофе, будто возвращая к телу, к теплу, к минимальному ощущению опоры, а я пила машинально, не чувствуя ни вкуса, ни горечи, только ожог ладоней от кружки, который не мог пробиться глубже; потом я начала собирать вещи, делая всё медленно, словно во сне, где ты знаешь, что должен двигаться, но тело живёт по своим законам, и через три часа надо было быть в аэропорту, и приехала Шинид, обняла меня крепко, посмотрела внимательно в лицо и тихо спросила:

– Что я могу для тебя сделать?

– Дай сигарету, – попросила я.

Мы вышли под дождь, стояли молча и курили, и дым почти не чувствовался, будто и он потерял вкус вместе со мной, а воздух был мокрым, тяжёлым, вязким, и казалось, что внутри всё атрофировалось – чувства, мысли, звуки, – и только дождь по стеклу машины плакал так же тихо и безнадёжно, как и я.

Когда мы ехали в аэропорт, они говорили со мной почти всю дорогу, стараясь удержать меня в реальности, повторяя, что у каждого свой срок, что так решил Бог, что боль нечеловеческая, но я сильная и справлюсь, что время лечит, что мне нужно держаться, а я слушала, но не слышала, только чувствовала, как слёзы текут по щекам бесконечно, беззвучно, и мир за окном существовал как будто в другом измерении.

Сейчас, перечитывая эти строки, я чувствую огромную благодарность к той семье, которая держала меня рядом, когда мой мир рухнул, и понимаю, что именно их молчаливое, осторожное присутствие – без расспросов, без лишних слов, но с крепко сжатой ладонью – вернуло мне то, что я считала потерянным навсегда: веру в людей и в то, что даже в самой тёмной точке пути может оказаться чья-то рука, не требующая ничего взамен.

Послесловие к главе: руки, которые удержали

Я помню это не как набор событий, а как прикосновения, которые возвращали меня к жизни, когда жизнь казалась невозможной: как Мариан села со мной на заднее сиденье, будто боялась оставить меня одну даже на несколько метров, как взяла мою руку и держала её всю дорогу – крепко, спокойно, без лишней суеты, словно передавала мне часть своего тепла и уверенности, которыми я тогда не обладала вовсе; как её ладонь была тёплой и неподвижной, а моя дрожала, и она просто чуть сильнее сжимала пальцы, не задавая вопросов и не требуя от меня никакого “держись”, потому что держаться мне было нечем.

Я помню взгляд Шинид – тёплый, внимательный, без любопытства, с чистым состраданием, и то, как она прикурила сигарету для меня, потому что мои руки плохо слушались, и я помню Мартина, который вынес чемоданы без лишних слов, в той деловитой тишине, где забота выражается не в речи, а в действии.

И именно их присутствие – осторожное, ненавязчивое, но непоколебимое – вернуло мне то, что, как мне казалось, умерло вместе с дочерью: веру в людей, в простую человеческую доброту, в помощь без расчёта, в то, что мир держится на тех, кто протягивает руку не потому, что должен, а потому что сердце не позволяет иначе.

Глава 2. Депрессия – это не про меня

Самолёт до Вены задержали на два часа, и приземлился он уже поздно ночью, когда огромный, всегда шумный и наполненный жизнью аэропорт стал похож на пространство, вымершее после грозы, где лишь редкие, сонные встречающие двигались куда-то мимо, не замечая меня, а я шла по этому полупустому, слишком тихому коридору так, будто ноги сами выбрасывали шаги вперёд, не спрашивая разрешения у тела, и мне было всё равно – не хотелось ни есть, ни пить, ни спать, и моё лицо, опухшее от слёз, с потухшими, уставшими глазами, казалось мне чужим, а голова раскалывалась так, что каждый шаг отдавался тяжёлым, глухим ударом внутри черепа.

В зоне прибытия меня ждала моя подруга – Юлия, и это совпадение имени ударило в грудь, как горячий нож: «Юлия» – имя моей девочки, которое теперь вызывало физическую боль, обжигая изнутри, словно пламя, пожирающее всё на своём пути. Увидев меня, она заплакала – тихо, почти сразу, так, как плачут взрослые люди, когда словами уже невозможно выразить ничего, и я тоже снова разрыдалась, а Юлия обняла меня так, как обнимают мать или ангел-хранитель, когда больше нечем помочь, кроме молчания и тепла, и мы стояли так несколько долгих минут – две взрослые женщины, плачущие над тем, что уже невозможно изменить.

Юлия всегда восхищала меня своим спокойствием, практичностью и ясным умом, который не плыл ни в панике, ни в драме, и именно этим спокойствием она сейчас держала меня на поверхности.

– Смотри, сейчас нет смысла ехать в Нитру, ночь, Европа, всё закрыто, тебе нужно хотя бы немного поспать, сейчас ты всё равно никуда не попадёшь, давай мы поедем ко мне, ты примешь душ, отдохнёшь, а утром поедешь дальше.

Я не спорила – не могла, силы были где-то далеко, и я просто позволила этому голосу вести меня, словно тонкой нитью, удерживающей над водой. За нами приехала машина, за рулём была моя землячка, и они с Юлей о чём-то говорили – про цены, про новости, про Украину, и ещё неделю назад я бы вступила в разговор, горячо и эмоционально приводя свои аргументы, но теперь всё это было где-то за стеной, далеко и лишено смысла, будто происходило не со мной и не для меня, и мне было абсолютно всё равно, что происходит в мире, потому что мой собственный мир уже разлетелся на осколки.

У Юлии дома – таком знакомом, тёплом, родном месте – она отправила меня в душ, и я стояла под струями воды, которая стекала по моему лицу и смешивалась со слезами, и мне всё казалось дурным сном, который вот-вот развеется, и сердце вопило: «А вдруг это ошибка? Может, всё-таки ошибка?», а разум спокойно и жестоко, как врач, закрывающий глаза на тело, отвечал: «Нет, Настя, там были документы, там был её закрытый телефон, она бы ответила, прости…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.