Анастасия Смирнова – Вы не в моём вкусе, ректор! (страница 2)

— Вы — идеальный кандидат, адептка Лисицына. Вы — моя головная боль. Моя личная катастрофа. И именно поэтому никто не поверит, что наш союз, — он произнёс это слово с особым нажимом, — фиктивен. Они решат, что я окончательно потерял голову. Это внесёт необходимое смятение в их ряды и даст мне свободу действий.

Я смотрела в его глаза и видела там холодный расчёт альфы, стратега, разыгрывающего сложную партию. А я была в ней всего лишь пешкой. Неожиданной, странной, но пешкой. И это злило. Злило до скрежета зубов.

Я резким движением отстранилась, разрывая контакт. Его рука замерла в воздухе на долю секунды, прежде чем он опустил её.

— Знаете что, Ваша Альфа-Светлость? — я скрестила руки на груди, пытаясь унять предательскую дрожь. Не от страха, конечно. От возмущения. Исключительно от него! — Если я — ваша личная катастрофа, то вы сейчас добровольно подписываетесь на локальный Армагеддон. С доставкой прямо в вашу холостяцкую берлогу.

Он усмехнулся. Не той дежурной, лощеной улыбкой, от которой у доброй половины студенток нашей академии дружно подкашивались ноги, а настоящим, едва заметным хищным оскалом.

— Именно на это я и рассчитываю, Лисицына. Мне нужен хаос, в который поверят все. А хаос — это твое второе имя.

— И в чем же моя выгода? — я воинственно вздернула подбородок, отказываясь поддаваться магии его подавляющей ауры. — Быть красивой ширмой для ваших интриг? Ходячей мишенью для стаи обезумевших от ревности волчиц, которые спят и видят себя на месте вашей пары? Уж увольте. Я лучше пойду добровольно завалю сессию по боевой некромантии. Там шансов умереть в муках значительно меньше.

Он сделал шаг вперед. Медленный, текучий шаг истинного зверя, загоняющего строптивую добычу в угол. Пространство между нами снова катастрофически сократилось. Воздух сгустился, заискрил, и меня с головой накрыло запахом хвои, горького шоколада и морозной свежести — его личным, сбивающим с мыслей ароматом.

— Твоя выгода, адептка, — его голос стал на октаву ниже, вибрируя и забираясь мурашками куда-то прямо под кожу, — в том, что если ты скажешь «да», я решу ту маленькую, но очень неприятную проблему с Советом Стай, о которой ты так старательно умалчиваешь. И никто не посмеет тронуть *мою* женщину. Даже фиктивную.

Я поперхнулась очередной заготовленной колкостью. Шах и мат. Откуда этот блохастый интриган, черт возьми, узнал?!

Сердце сделало болезненный кульбит и с глухим стуком врезалось в ребра. Воздух в его кабинете, до этого казавшийся просто тяжелым, вдруг приобрел плотность густой, застывающей смолы. Я судорожно втянула этот тягучий, пропитанный его запахом кислород, чувствуя, как мелко и часто подрагивают ноздри, пытаясь отфильтровать аромат горького шоколада и хвои, который сейчас безжалостно подавлял мою волю.

Он стоял непозволительно близко. Расстояние между нами сократилось до жалких десяти сантиметров. Я видела, как медленно, в ритме его пугающе размеренного дыхания, натягивается и опускается ткань дорогой темной рубашки на широкой груди. Запонка на его левом манжете — тусклое старинное серебро с искусно выгравированным гербом его стаи — агрессивно блеснула, поймав косой луч предзакатного солнца. Этот луч с трудом пробился сквозь тяжелые, цвета переспелой вишни бархатные шторы. Ткань штор едва заметно колыхнулась от сквозняка, издав тихий, шелестящий вздох, словно комната тоже затаила дыхание.

Мои пальцы, до этого сжатые на груди в защитном жесте, нервно впились в грубую ткань форменной мантии адептки. Шершавые, жесткие нити неприятно царапнули влажные от волнения подушечки пальцев, но эта крошечная, отрезвляющая вспышка боли помогла мне не потерять связь с реальностью.

Страх. Липкий, обжигающе-холодный, он изворотливой змеей скользнул вдоль позвоночника, оставляя за собой ледяной след. Совет Стай. Те, кого до одури боялись даже самые отмороженные и безбашенные старшекурсники-некроманты. Если они узнают... точнее, раз *он* знает, значит, мои тайны больше не защищены.

Я вскинула взгляд, впиваясь прямо в его глаза. Золотистая радужка оборотня сейчас казалась почти черной от расширившегося зрачка, который чуть пульсировал в такт его мощному сердцебиению. В уголках его чувственных губ затаилась микроскопическая тень торжества. Он не улыбался. Это была едва уловимая мимика абсолютного хищника, который только что услышал спасительный хруст ветки под лапой загнанного оленя.

— Вы... — мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на жалкий, сиплый шепот. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло, словно я проглотила горсть толченого мела. Мышцы гортани спазмировались от напряжения. — Вы блефуете.

Альфа медленно, словно у нас в запасе была целая вечность, а время вокруг остановилось, поднял правую руку. Его пальцы, длинные, с аккуратно подстриженными, но обманчиво безопасными ногтями, неумолимо потянулись к моему лицу. Я мысленно приказала себе отшатнуться, закричала своим ногам сделать спасительный шаг назад, но мышцы словно налились пудовым свинцом.

Массивная подошва моих форменных ботинок будто намертво приросла к дубовому паркету. Доски под ногами сохраняли гробовое молчание, не издав ни единого скрипа.

Указательный палец оборотня невесомо коснулся моей щеки. Кожа к коже. От крошечной точки соприкосновения во все стороны по нервным окончаниям брызнули обжигающие искры статического электричества. Мелкие светлые волоски на моих предплечьях мгновенно встали дыбом. Его палец медленно, дразняще и мучительно долго скользнул вниз. Он очертил горячую линию моей скулы, прошелся по напряженной челюсти и властно остановился на подбородке.

Чуть усилив нажим, он заставил меня приподнять голову, отрезая малейшую возможность разорвать зрительный контакт. От его пальцев исходил неимоверный жар, проникающий сквозь кожу прямо в кровь.

— Я никогда не блефую, Лисицына, — произнес он.

Каждое его слово падало в звенящую, густую тишину кабинета тяжело и веско, как свинцовые пули на стеклянный стол. Его горячее дыхание мягко коснулось моего лба, шевельнув выбившуюся из тугой косы прядь волос. Эта непослушная рыжая прядка скользнула по моей брови, щекоча кожу, но я не смела даже моргнуть.

— Документы из архива Восточной стаи, — его большой палец медленно погладил кожу на моем подбородке, отчего у меня внизу живота тугим узлом свернулось опасное, незнакомое напряжение. — Те самые, с печатями крови. Они лежат в моем сейфе.

Настольные часы из красного дерева, возвышающиеся на его массивном, заваленном картами столе, громко, металлически щелкнули, отсчитывая новую минуту. В наэлектризованной тишине этот звук прозвучал как оглушительный выстрел. Пылинки, лениво танцующие в луче света между нами, казалось, намертво застыли в воздухе.

Внутри меня с оглушительным треском рухнули остатки самообладания. Дикая смесь леденящей паники, жгучей, разъедающей обиды и бессильной, слепой ярости ядовитым коктейлем вскипела в моих венах. Мои губы плотно сжались, превратившись в одну тонкую, побелевшую линию. Зубы стиснулись с такой нечеловеческой силой, что тупо заныла нижняя челюсть.

Преодолевая липкое оцепенение, я резким, дерганым движением мотнула головой в сторону, грубо сбрасывая его обжигающие пальцы со своего лица. Его рука плавно, с грацией сытого зверя, опустилась вниз, не встретив и капли сопротивления.

— Шантаж, значит? — прошипела я, сузив глаза. Моя грудная клетка ходила ходуном, тяжелая ткань мантии громко шуршала при каждом судорожном, глубоком вдохе, который я делала в попытках успокоить бешено колотящееся сердце. — Идеальный кандидат, говорите?

Он чуть склонил голову набок, ничуть не задетый моей вспышкой гнева. Свет скользнул по его безупречно уложенным темным волосам, безжалостно выхватив несколько серебристых, седых нитей на висках — единственное свидетельство того бремени, что он нес как Альфа.

— Называй это как хочешь, моя личная катастрофа, — уголок его губ дрогнул, поднимаясь в полуулыбке. — Считай это... агрессивными дипломатическими переговорами. Итак. Твой ответ?

Моя правая ладонь сама собой сжалась в кулак с такой силой, что коротко подстриженные ногти болезненно вонзились в нежную кожу. Маленькие полумесяцы боли на ладони послужили отличным заземлением, не давая мне окончательно провалиться в бушующую бездну паники. Я сделала затяжной шаг назад. Подошва моего тяжелого форменного ботинка с глухим, коротким стуком опустилась на стык двух дубовых паркетных досок. Стыковое ребро чуть прогнулось, издав едва слышный сухой скрип старого дерева, потревоженного моим весом.

Этот шаг назад вернул мне иллюзию контроля над собственным телом. Я распрямила плечи, чувствуя, как под мантией натянулись швы форменного жилета, плотно облегающего грудную клетку.

— Дипломатические переговоры, — повторила я, выплевывая каждое слово, словно ядовитые семена дикой калины. — В моем мире это называется обыкновенным вымогательством, Ваша Альфа-Светлость.

Мой взгляд метнулся мимо его плеча к массивному двухтумбовому столу из мореного дуба, стоявшему в трех шагах за его спиной. На безупречно отполированной темной столешнице, покрытой тонким слоем лака, лежал тяжелый письменный прибор из зеленого змеевика. В его пазах покоилась массивная перьевая ручка со сверкающим золотым пером, а рядом высилась пузатая стеклянная чернильница. Солнечный луч, медленно уползающий к краю стола, преломился в гранях толстого стекла чернильницы, отбросив на разложенные бумаги дрожащий фиолетовый блик. Прямо под этим бликом лежал плотный, чуть пожелтевший пергаментный свисток с сургучной печатью — те самые бумаги Восточной стаи, о которых он говорил с такой ленивой уверенностью.