Анастасия Сиалана – Соцслужба для монстров. Люди на блюде (страница 20)

— Тогда закон нужно менять, — твердо заявила я, не сводя уверенного взгляда с Лайфера.

Он моргнул.

— Менять?

— Да, — ответила я и подошла к столу, упираясь в него ладонями. — Исключить из списка слабых всех медицинских работников и социальных служащих. Всех, кто работает с уязвимыми. Включая меня.

— Вы понимаете, сколько это вызовет недовольства?

— Пусть, — перебила я, но без злости. — Если мы здесь только для того, чтобы отсидеться и не мешать системе гнить, то зачем вообще было создавать Кросс. Мы здесь для помощи, а не для того, чтобы прикрываться бумагами и считать дни до окончания ссылки.

Я впервые поймала себя на мысли, что мне важно его одобрение. Не как мэра. Как человека.

Он смотрел на меня долго. Взвешивал. Анализировал. И, наконец, кивнул.

— Я поддержу вас, — сказал он. — Но предупреждаю: будут дебаты, протесты, жалобы. Совет не примет решение быстро. И вам придется вести агитацию, привлекать народ на нашу сторону. Это не так просто. Вы станете чужой для своих, они будут считать вас врагом, отнимающим их безопасность. Вы должны осознавать все риски.

— Я знаю, — ответила я неожиданно спокойно. А ведь начнется травля, порицание и, не дай архивы, охота.

Я понимала, что во мне говорит горячность, юношеский максимализм и обостренное чувство справедливости, и я наверняка пожалею об этом опрометчивом поступке позже, но…

— Кто-то должен начать.

Когда я вышла из кабинета, шаги мои были ровными и уверенными. Злость никуда не делась, но теперь у неё было направление. Я больше не думала о том, как выжить в Кроссе. Я думала о том, как заставить этот город перестать ломать тех, ради кого он вообще был создан.

13,4

Неделя перед пятничным собранием расползлась для меня в один длинный, вязкий день, который просто отказывался заканчиваться. Утро сменялось приёмами, приёмы — бумагами, бумаги — бессонными ночами, а ночи снова рассветами. Кросс не давал передышки, будто проверял, насколько далеко можно зайти, прежде чем я сломаюсь или хотя бы начну скулить. Как оказалось, четыре дня, скулила я к концу недели от боли в голове.

Я вела приём без передышки. Люди и монстры шли потоком, и каждый хранил уверенность в том, что именно он — пострадавшая сторона, а все остальные в мире просто обязаны это признать.

В понедельник ко мне заявился пожилой гном с жалобой на русалку из соседнего дома. Она, по его словам, каждое утро пела в ванной так, что у него дрожала кладка в стене и камни в почках. Русалка, вызванная на беседу, оказалась милейшим созданием и искренне не понимала, в чём проблема. В море, как она объяснила, пели все. Это считалось проявлением уважения и доверия, если ее народ пел при ком-то. В итоге пришлось составлять график купания и выдать гному беруши из фонда социальной адаптации. Он ушёл недовольный, но не стал возмущаться. Это я сочла победой.

Во вторник две человеческие соседки подрались из-за того, что одна из них заподозрила вторую в колдовстве. Причина подозрений была веской: у якобы ведьмы стабильно получалась идеальная выпечка. Монстров в деле не оказалось вовсе, но осадочек у всех остался. Пришлось проводить лекцию о опыте, таланте и том, что зависть — не доказательство магического вмешательства. Я предложила им вместе что-то испечь, на что меня, кажется, мысленно прокляли обе.

В среду я разбирала жалобу василиска, которого обвинили в недружелюбном взгляде на прохожих. Формулировка была прекрасна. Прохожие, в свою очередь, жаловались на лёгкое онемение конечностей. Мы договорились о солнцезащитных очках и ограничении прямого зрительного контакта. Василиск выглядел оскорблённым, но согласился. Мне было очень неловко, особенно, когда змей впечатался в откос моей двери, когда покидал кабинет. Как оказалось, я дала ему очки для слепых с абсолютно черными линзами, которые выписали из фонда. Бедная рептилия не видела дальше своего телепающего языка. Пришлось повторно подавать заявку с более точной формулировкой, чем «чтобы не проникал убийственный взгляд».

Так и проходили будни. Иногда были виноваты люди, иногда — монстры, а чаще всего — обоюдное нежелание слышать друг друга. Я всё чаще ловила себя на мысли, что интеграция — это не высокие идеи и красивые лозунги, а утомительная, бесконечная работа с мелочами, разными характерами и укоренившимися традициями.

По вечерам я возвращалась домой и садилась за стол с кипой заметок. Закон о защите слабого обрастал пометками, стрелками, вопросами на полях. Я читала старые протоколы, решения совета, комментарии к закону, которые, как оказалось, писались людьми, никогда не державшими в руках ничего опаснее гусиного пера.

Часы легко переваливали за полночь. Дом поначалу терпел. Потом начал выражать своё мнение. Сначала тихо, скрипом половиц и недовольным постукиванием ставней. Однажды, когда я в третий час ночи сидела в гостиной, разложив бумаги на журнальном столике, камин вдруг громко фыркнул и выплюнул в мою сторону облако золы. Прямо мне в лицо.

Я замерла, медленно моргнула, стряхивая пепел с ресниц, и очень спокойно сказала вслух, что поняла намёк. После вынужденного душа и сна я больше не работала в гостиной. Дом, кажется, остался доволен.

Иногда, ближе к полуночи, ко мне заходил Лайфер в пижаме, тёплом халате и с видом человека, которому уже давно надоело быть голосом разума. Он молча отбирал у меня бумаги, поднимал за плечи и буквально вталкивал в спальню, запирая за мной дверь.

— Завтра вы будете полезнее выспавшейся, — говорил он каждый раз одно и то же. — А сейчас просто ложитесь в кровать.

Я не спорила. Сил на это не оставалось.

К четвергу я знала, что в совете города, кроме двух мэров, состоит доктор Мортимер, а также ещё один человек, точнее, эльф. Отец Эльвины. Светлый, высокий, с безупречной осанкой и таким хищным оскалом, что мне стало ясно, откуда у моей помощницы эта странная смесь вежливости и внутреннего холода. Этот эльф умел улыбаться так, что хотелось схватиться за горло и прикрыть его от голодного взгляда шикарного мужчины.

Я готовила предложение для нового законопроекта до ломоты в висках. Переписывала формулировки, искала лазейки, думала, как обосновать изменения так, чтобы их не разнесли в клочья на первом же обсуждении. Иногда мне казалось, что проще снова потерять сознание от яда мантикоры, чем убедить совет пересмотреть закон.

До пятницы я дожила. Не умерла. Но дважды заходила в медпункт мэрии — один раз из-за мигрени, второй просто потому, что меня трясло от переутомления.

Утром я смотрела на своё отражение и думала, что выгляжу как человек, который решил бросить вызов системе и внезапно понял, сколько у неё зубов. Ну и та слегка меня пожевала и выплюнула, иначе мешки под глазами, бледность и пошатывание было не объяснить.

Но отступать уже было поздно.

13,5

Зал совета оказался меньше, чем я ожидала, и от этого теснее, камернее, опаснее. Здесь не прятались за расстоянием и архитектурой, здесь смотрели открыто и уверенно, источая власть всем своим видом. Я вошла вместе с Лайфером, чувствуя, как под ладонью папки становятся вдруг слишком громоздкими и тяжёлыми, будто в них лежали не бумаги, а мои грехи за всю жизнь с самого рождения, и сейчас их будут разбирать.

Совет собирался не так, как совещания у мэров. Здесь не было ни спешки, ни суеты, ни привычного чиновничьего шума, когда люди входят, выходят, шаркают бумагами и делают вид, что вот-вот начнётся нечто важное. Важное уже сидело за столом и ждало. Меня.

Мы обменялись приветствиями с мэрами почти синхронно. Лайфер улыбнулся тепло и привычно, кивнул мне, будто напоминая, что я не одна. Грейфолл ограничился еле заметным движением головы. Ни насмешки, ни поддёвки, и от этого мне стало не по себе. Тишина с его стороны напрягала сильнее прежних ироничных замечаний. Взгляд дракона задержался на мне дольше, чем требовал этикет, словно он примерял, куда именно будет бить.

Доктор Мортимер поднялся со своего места и приветственно махнул мне рукой, как старой знакомой. Его дружелюбие было простым и прямолинейным, без подводных камней, и я поймала себя на том, что благодарна ему за эту предсказуемость. Иногда этого достаточно, чтобы вернуть себе равновесие.

А потом я встретилась взглядом с отцом Эльвины.

Светлый эльф сидел идеально прямо, сцепив пальцы, и смотрел на меня так, словно я была не человеком, а плохо составленным отчётом. Холодно, оценивающе, без малейшей попытки смягчить впечатление. В этот момент я неожиданно ясно поняла, что наигранная вежливость Эльвины — это не личная странность, а навык выживания. И, возможно, даже форма сопротивления.

Я мысленно пообещала себе быть к ней терпимее. И только когда я уже собиралась занять своё место, я заметила её.

Пожилая женщина сидела чуть в стороне, но не на краю, а так, будто она была главной, а мы, в кругу, ее вассалами. Тёмное платье строгого кроя, дорогая ткань, не бросающаяся в глаза, но очевидно не из дешёвых. На шее несколько амулетов, аккуратно уложенных слоями, каждый из которых явно имел значение. Руки были сухими, но ухоженными, с кольцами, которые не выглядели украшениями в привычном смысле слова. Скорее знаками статуса и силы. Она разглядывала меня своими зелеными водянистыми глазами с любопытством, не скрывая его, и это почему-то нервировало сильнее, чем холод эльфа.