Анастасия Шерр – Изо льда в пламя (страница 32)

— Самир?

— Мм?

— А ты видел его? Нашего сына?

— Нет. Некогда было делать фотосессии. Я сказал, чтобы сразу везли их в Россию.

— А что, если…

— Насть, — выдохнул, швырнул окурок в окно.

— Да я просто подумала… А вдруг это не он? Не наш малыш? Может же быть такое?

Сабуров закрыл окно и направился ко мне, попутно хватая за спинку стул и ставя его напротив дивана. Краем сознания подметила, что он без трости, и хромота почти незаметна. Сел, внимательно посмотрел мне в глаза.

— Это наш сын. Я узнал, что после последних родов Алиме удалили матку. То есть, она в принципе не могла родить. Она ради нашего сына легла в клинику и ждала там твоих родов. Всё было спланировано и оговорено заранее.

В очередной раз ужаснулась жестокости окружавших меня людей. Как они могли так поступить? Ладно я, но малыш… Чем провинился перед Лазаревым младенец?

— Я должна была проверить. Должна была посмотреть, когда они сказали, что… Но я испугалась. Я так боялась увидеть его таким… — закрыла лицо руками, а через мгновение услышала скрип дивана и почувствовала на себе его руки. Привлёк к себе, положив руку мне на затылок, прижался губами ко лбу.

— Всё уже. Всё прошло. Нам только утра дождаться, и ты возьмёшь сына на руки.

Я заплакала. Впервые за долгое время эти слёзы были от счастья, не от горя. Я представила, как прикоснусь к нему, как коснусь губами маленькой макушки, пахнущей молоком и солнышком; и вся боль, которую накапливала целый год, полилась из меня солёными слезами.

— Я верю. Верю тебе.

Самир отстранился, улыбнулся мне. Вытер слёзы большими пальцами, склонился к губам.

— Мы всегда будем верить друг другу. Больше никаких сомнений. Никогда. — Губы обожгло его дыханием, затрепыхалось в груди сердце. — Обещаю, — и накрыл своими губами мои.

Опрокинув меня на диван, наспех расстегнул куртку и, прикусив нижнюю губу, слегка её оттянул. Снова отстранился, заглядывая в лицо.

— Не надо… Не останавливайся, — притянула к себе, раскрывая губы для поцелуя, и Самир со стоном обрушился на них, хватая меня за запястья, с силой сжимая.

Прижав своим телом к скрипучему дивану, зашуршал одеждой, расстёгивая молнию на моих джинсах. Сам лишь сбросил пальто, отшвыривая его на пол и снова накрывая меня собой.

Секс звериный, до боли жадный и быстрый, будто каждая минута украдена у вечности. Причиняя друг другу боль на протяжении последних недель, мы не заметили, как изголодались. Как забыли, что такое нормальные отношения. Как это — заниматься любовью, а не сношаться по-быстрому, в порыве помешательства. Мы перестали быть теми, кем были когда-то, но страсть не ушла. Она лишь усилилась и стала неуправляемой.

Он вбивается в меня, стиснув зубы и сжимая мои руки до красных отметин, а я мечусь под ним, зверея от болезненно-острых, мучительных эмоций… Мне нужно заполнить эту пустоту, что осталась в душе от одиночества. Мне нужно почувствовать себя любимой и желанной. Мне так нужно ощущать тяжесть его тела, что если бы сейчас оставил и ушёл, наверное, окончательно сломалась бы…

Поджав колени, закрываю глаза. Рука Самира покоится на моей талии.

— Недалеко от аэропорта есть гостиница, если хочешь, могу отвезти тебя туда, а сам подожду здесь.

— Нет. Я с тобой, — отвечаю тихо, а он склоняется к моему уху.

— Поспи, — после поцелуя в висок мгновенно отрубаюсь. Сквозь сон слышу, как он встаёт, накрывает меня своим пальто и открывает кому-то дверь. Звон посуды, звук наливаемой в стакан жидкости. Снова засыпаю, а во сне слышу детский плач.

***

Стук в висках и дрожь в каждой клеточке. Я слышу собственное дыхание — хриплое, рваное. Горло душит спазмом, а глаза не видят из-за слёз. Впереди группа людей, среди них я узнаю Алиму. Она бросается к Самиру, что-то крича, но несколько мужчин перехватывают её и, заломив руки за спину, куда-то уводят. Всё происходит будто во сне, хотя я уверена, что не сплю.

Взглядом ищу переноску или коляску, а когда обнаруживаю маленький свёрток в руках женщины в форме, из глотки вырывается дикий вопль. Расталкивая людей, бегу к нему и в полуметре застываю. Меня словно бьёт по затылку, и подкашиваются ноги. Падаю на колени, протянув к женщине руки, и она, взглянув куда-то поверх моей головы, осторожно передаёт мне свёрток.

— Малыш… — шепчу сипло. Наконец-то смотрю на его личико, в чудные синие глазки и слышу, как крошатся в пыль все стены, что я так тщательно выстраивала у сердца, не позволяя боли пробраться в него и отравить кровь.

Держа в руках своё маленькое счастье, поднимаюсь на ноги, поворачиваюсь к Самиру, что застыл за моей спиной.

— Это он. Мой малыш. Это он, — на большее меня не хватает. Слов нет, нет мыслей. Лишь одно единственное желание — прижать его к себе как можно крепче. Но боюсь причинить крохе боль. В этот же момент осознаю, как оно… Быть мамой.

Сабуров протягивает ладони, а я вскидываю на него недоверчивый взгляд. Через какое-то время прихожу в себя, передаю ему малыша. Он молча смотрит на сына, долго, задумчиво. Наконец, прижимается губами к лобику и закрывает глаза.

ЭПИЛОГ

Самир

Увидев сына, сразу же его узнал. Не мог не узнать. Хотя, честно говоря, после сомнений Насти и сам пропустил подобную мысль. Но взгляд мелкого отверг любые опасения. Его сын. Его!

Он смотрел на отца глазами матери и, кажется, даже улыбался, а Самир подумал, что испытывает это уже во второй раз. Впервые, когда взял на руки дочь. И теперь вот… Эти чувства невозможно описать словами. Невозможно воссоздать искусственно. Ты осознаёшь вдруг, что больше твоя жизнь тебе не принадлежит. Она теперь в этих маленьких ладошках. В этих глазах, что напоминают ему космос.

Глядя на Настю, мысленно снова переживал всё, что случилось с ними за последние месяцы, и ненавидел себя, насколько возможно ненавидеть вообще кого-либо.

Выпускать сына из рук не хотелось, но он должен Насте. Должен столько, что не сможет расплатиться и за годы.

Посадил её с сыном в машину, сам вернулся обратно. Пора воздать всем по заслугам их. Сабуров всегда возвращает долги.

Алима сидела на стуле, с пристёгнутыми наручниками запястьями и, опустив голову, тихо подвывала. Когда скрипнула дверь, вскинула на Самира взгляд, и лицо с потёками косметики скривилось в мученической гримасе.

— Ты жив… Мой любимый… Я знала. Знала, что ты жив. Посмотри, что они со мной сделали, — запричитала сбивчиво. — Глянь только. Они нашего сыночка забрали! Представляешь? — и зашипела, склонившись корпусом вперёд, насколько позволяла поза. — Они злые, мерзкие! Они говорили мне, что это не мой сын! Но ты ведь знаешь! Ты помнишь, как мы любили друг друга? Помнишь? Ты пришёл меня спасти, любимый? Спаси же! Верни нашего сыночка!

Самир перевёл удивлённый взгляд на одного из тех, кто сопровождал Алиму.

— Она всю дорогу так себя вела.

Сабуров хмыкнул, оскалившись в презрительной ухмылке.

— Думаешь, если прикинешься чокнутой, я тебя пожалею? Не угадала. Мне плевать. Даже если это правда, и ты окончательно рехнулась.

Наверное, во всём мире не существовало человека, которого он ненавидел бы сильнее, чем эту суку. Даже Лазарев с Елисеевым занимали в списке врагов не первое место.

— Я знаю, — она растянула губы в абсолютно сумасшедшей, неадекватной улыбке, часто закивала. — Знаю, почему ты так говоришь! Это всё из-за них, да? Они и тебе угрожали? Они забрали тебя у меня! И сыночка нашего забрали!

Кивнул сопровождающему, тот приблизился.

— Вывези её куда-нибудь за город. Там всё сделаешь. Я хочу, чтобы её никто никогда не нашёл. Ты всё понял?

Дверь позади кто-то резко толкнул, в комнату влетел отец и, оценив обстановку, тяжело привалился к стене.

— Успел… — выдохнул с сипением. — Слава Всевышнему, успел.

— Что ты здесь делаешь, отец?

— А ты как думаешь?! — гневно воскликнул старик. — Она моя дочь!

— И что? Теперь она может не отвечать за то, что сделала? Ты хоть понимаешь, что она натворила?! Она моего сына украла! А моя жена думала, что родила мёртвого ребёнка! По-твоему, я прощу такое? Ты сам что сделал бы на моём месте?!

— Нет, Самир! Нет! Нельзя, сынок! Не поступай так со мной. Я знаю обо всём. Знаю, что мои сын и дочь делали с тобой в детстве. Знаю, что совершила Алима. Мне так жаль, что тебе пришлось всё это пережить. Я прошу прощенья у тебя за каждую минуту унижения и боли, через которые ты прошёл, будучи ребёнком. Я прошу прощения за то, что моя дочь сделала тебе и твоей жене. За внука прошу прощения. Я слишком поздно обо всём узнал, Самир. Мне так жаль, сынок, так жаль, — в глазах старика заблестели слёзы. — Знаю, что мне нет прощения, но осмелюсь просить тебя… Не убивай её. Ты убьёшь не её, ты убьёшь меня, Самир, — обессилено облокотившись на стену, склонил голову. — Я виноват. Во всём моя вина. Накажи меня, если тебе это так необходимо. Мою дочь пощади, она… У неё шизофрения, сын. С детства ещё. Она долгое время не принимала лекарства… Я, дурак, поверил, что с ней всё нормально, думал, так повлияла беременность. Прости меня, сын. Прости, — наверное, впервые в жизни Самир видел, как плачет отец. Жестокий, беспринципный подонок, которого не трогали ничьи слёзы, сам теперь выл от беспомощности.

— Вот как? Прощения ты просишь? А за мою мать? За неё ты тоже просишь у меня прощения? За то, что отнял её у меня? За то, что позволил своим ублюдочным детям называть её шлюхой? За то, что сам так называл её? За все унижения, через которые она прошла в твоём доме? За это ты тоже просишь прощения?