Анастасия Шелест – Закон треснувшего корешка (страница 2)

Тетка не для того мне их подарила, чтобы я вот так пропустила мамино возвращение. Уж не знаю, где Диана их раздобыла, но, в какую бы книгу я ни отправилась, часы всегда показывают время реального мира. Очень кстати, учитывая, что течение времени в разных историях не поддается никакой логике.

Несомненно, это очень ценный и полезный подарок, если не пренебрегать им и пользоваться по назначению, а не терять счет времени.

Мне удается сдернуть часы с шеи и засунуть их в карман юбки до того, как мама появляется в арочном проеме. Она торопливо касается пальцами тщательно уложенных каштановых волос и поправляет белоснежный воротник блузки под строгим пиджаком, а потом щурится. Взгляд ореховых глаз прибивает меня к месту.

– Теодора? – Ни одна черта на ее лице не выдает удивление. Только губы, густо накрашенные светло-бежевой помадой, сжимаются. – Что ты делаешь дома в такое время?

Мне уже даже не хочется обиженно закатывать глаза. Сколько бы раз я ни повторяла одно и то же, мама все равно забудет. В ее цепкой памяти нет места для информации обо мне.

– У меня выходной, – повторяю я в очередной раз, пожав плечами и аккуратно заводя руку за спину в попытке спрятать книгу. Во мне вспыхивает желание швырнуть роман на диван и надеяться, что он затеряется среди подушек, но я решаю не рисковать.

Не нужно быть гением, чтобы предсказать мамины слова. Тем более мы заводим этот разговор в четвертый раз со вчерашнего утра. Мама продолжает атаковать меня уже привычными вопросами:

– В честь чего? Какой-то особый праздник? День открытия первой библиотеки? Или наоборот – день, когда в библиотеку зашел последний посетитель?

Если шутка, повторенная дважды, становится глупостью, то что с ней происходит на четвертый раз? А если шутка изначально не была смешной?

Подавив тяжелый вздох, я поджимаю губы и отрывисто отвечаю:

– Никаких праздников. Просто расписание такое.

Мама фыркает так презрительно, что хочется раскрыть книгу и спрятаться в ней прямо сейчас. Поток упреков и едких замечаний обрушивается на меня незамедлительно:

– Разумеется. Какая специальность, такое и расписание. Вот на юрфаке такого просто не может быть. Ты не подумала над моим предложением, Теодора? Еще не поздно перевестись – она вздыхает и натягивает неестественно заботливую улыбку. – Достаточно. Не нужно мне ничего доказывать, это бессмысленно. Раз ты не поступила, куда хотела, можно и прислушаться к матери, а не выбирать специальность назло. Я же тебе не враг. Я не пытаюсь навредить.

От ее подчеркнутой теплоты скулы сводит. Каждое слово – издевка. Я прекрасно знаю, что не поступила, куда хотела, из-за маминой знакомой в приемной комиссии.

Хочется выплеснуть все свои обиды и возмущения прямо в мамино лицо, больше походящее на идеальную равнодушную маску, но я только стискиваю зубы и процеживаю:

– Спасибо за щедрое предложение, но я вынуждена отказаться.

Дружелюбие моментально исчезает с маминого лица, словно язычок пламени слизнул. Не остается ни намека на родительскую теплоту и заботу. Брезгливо поморщившись, мама делает пару шагов вперед и проходит в комнату:

– И чем ты занималась весь день? – Ореховый взгляд замирает, все-таки наткнувшись на книгу в моих руках. – Опять просидела за этой ерундой?

О, если бы она только знала, что я прогуливалась по прохладной тени леса возле Торнфильда, заглядывала в высокие окна поместья и даже смешалась с толпой гостей, чтобы поболтать с мистером Рочестером и Джейн Эйр, а потом пряталась в мрачных темных коридорах, наблюдая за персонажами. А потом чуть не сгорела в пожаре. Но таких новостей мама бы точно не вынесла.

От этой мысли уголки губ приподнимаются, но привычная хлесткая фраза звучной пощечиной возвращает меня в реальность:

– Вся в отца. Совсем не думаешь о других. Только развлекаешься и витаешь в облаках. Ничего, жизнь быстро расставит все по своим местам.

Молчи. Молчи, Теодора. Нельзя реагировать каждый раз на одну и ту же провокацию.

Можно. Особенно когда каждый звук впивается в сознание, распускает там свои щупальца и жалит где-то между извилин.

– Я не виновата, что он тебя бросил, мам. – Насмешка просачивается в мою фразу, несмотря на уговоры внутреннего голоса.

Ледяная снисходительность и показной контроль над ситуацией исчезают. Злость сверкает в ореховых радужках. Мама бледнеет и цедит каждое слово:

– Нас. Он бросил нас, Теодора. Тебя тоже.

– Сложно злиться на человека, которого никогда не видел.

А вот злиться на мать, решившую, что ты не достоин ее любви и внимания черт знает по каким причинам, вполне себе легко. Только поддерживать в себе непотухающую злость столько лет невозможно. Рано или поздно она перестает полыхать, гноящиеся раны затягиваются корочками, и все это прячется за глухим фасадом обиды и неискоренимой тоски.

И без того резкие черты маминого лица заостряются, и она напоминает хищную птицу, приготовившуюся к нападению, – но ничего не происходит. Контроль над эмоциями всегда давался ей легко. Мама вздыхает, негодующе качнув головой, и коротко бросает:

– Встреть брата у школы. Сделай хоть что-то полезное.

Готовность броситься в свою спальню, рухнуть на кровать и уткнуться лицом в подушки, давясь злыми слезами, пугает. Мотнув головой, я заставляю себя остаться на месте:

– Зачем? Он уже взрослый и сам в состоянии найти твоего водителя и сесть в машину.

Это просто унизительно – возиться с подростком, который всеми силами пытается откреститься от твоей компании.

Мама, подобрав ворох пакетов с продуктами, замирает возле арки, ведущей на кухню:

– Тебе сложно? Забота о брате – твоя единственная обязанность в этой семье, Теодора. Будь добра, исполняй хотя бы ее.

Спорить бессмысленно, как и надеяться на возвращение здравого смысла. Поэтому я молча пересекаю гостиную, на ходу хватаю в коридоре пальто и вылетаю в подъезд. Палец требовательно барабанит по кнопке вызова лифта, и я не могу остановить это нервное движение.

Мама не всегда была такой. Где-то на задворках сознания тлеют воспоминания о доброй и любящей женщине, которая внимательно и заботливо относилась к обоим детям. До моих шести лет.

Сколько бы я ни пыталась прорваться к воспоминаниям о дне, когда все изменилось, ничего не выходит. Все, что удается нашарить в сознании, – в тот день я впервые увидела тетю Диану. В тот день я вообще впервые услышала о том, что у меня есть тетя.

Когда я добралась до школы, уроки уже закончились. Я не сомневалась, что опоздаю, но не смогла отказать себе в удовольствии проехаться на трамвае. После очередной ссоры хотелось поговорить хоть с кем-то, но понять меня смогла бы разве что тетя Диана. Но она сейчас в командировке, наверняка гоняется за каким-то очередным редким предметом искусства, а телефоном не пользуется принципиально.

Серое величественное здание с нарядным фасадом, фигурными завитками под крышей и массивными карнизами кажется чужаком среди стеклянных высоток, бизнес-центров и модных ресторанчиков. Гимназия – словно крошечный портал в прошлое. Совсем не вписывается в блестящую отполированную обстановку, но сносить старинные учебные заведения пока никому не удается благодаря неравнодушным активистам.

Миновав высокий кованый забор, я автоматически сворачиваю, шагая по змеящейся дорожке и разглядывая аккуратные клумбы тюльпанов, кусты сирени и только начинающие зеленеть клены. Настоящий парк.

Интуиция не подводит. Остановившись возле футбольного поля, я легко нахожу брата среди играющих. Худощавая вытянутая фигура притягивает взгляд. Обычно старательно уложенные каштановые волосы сейчас растрепаны от быстрого бега, галстук с эмблемой школы болтается на шее, рукава белоснежной рубашки закатаны, и ее края небрежно торчат поверх брюк. Начищенные ботинки сминают неестественно зеленую искусственную траву. Боюсь представить, где его пиджак и пальто.

Мне бы за такое наверняка влетело, а брату хоть бы что.

Не позволяя гнетущей обиде разлиться в груди, складываю ладони рупором и зову:

– Лео!

Он даже не оборачивается. Как ни в чем не бывало продолжает носиться по полю, перехватив мяч, хотя я уверена – он прекрасно меня слышал.

Сам виноват. Я не настроена мириться с тем, что брат меня игнорирует. В следующий раз подумает лучше.

– Лео! Мама дома ждет. Пойдем, а то она не успеет почитать тебе сказки перед сном.

В толпе раздаются редкие смешки, но я знаю, что мои слова вряд ли могли нанести существенный урон его репутации.

Лео резко оборачивается, гневно сверкнув золотистыми глазами, и вскидывает руку, выставив средний палец. Я не успеваю ответить тем же – он возвращается к игре, словно меня и нет здесь вовсе.

Вот же мелкий засранец.

Раздраженно запахнув края пальто, я опускаюсь на лавочку и вытаскиваю новую книгу. Слова с трудом собираются в предложения, и смысл прочитанного безжалостно ускользает. Приходится слепо пялиться на страницу, раз за разом перечитывая одно и то же.

Будто мне больше заняться нечем. Только сидеть и ждать, когда любимому братику надоест испытывать мое терпение.

Радостный гомон заставляет меня отвлечься от чтения, и я захлопываю книгу. Вокруг Лео толпятся друзья, галдя и хлопая его по плечу. Веселые выкрики сливаются, не позволяя различить слова.

Здорово, наверное, быть душой компании. Хотя и утомительно. Впрочем, откуда мне знать?