Анастасия Шалункова – Черный человек (страница 2)
Иду к метро. Потом бегу. Боюсь оборачиваться – и вздрагиваю от каждой тени, что тянется по асфальту в этот ясный осенний день.
Спускаюсь по эскалатору, забегаю в вагон. Это новая ветка, ей меньше года. В ней нет этого хтонического величия, что чувствуется на старых линиях.
Доезжаю до БКЛ1 и пересаживаюсь – меня встречает такая же юная станция на такой же юной ветке. Здесь город молод, тут не успели поселиться монстры и призраки. Но стоит пересесть и поехать дальше, вглубь – то тоннели задышат древностью.
И где-то в неверном свете роскошных люстр мне померещится Черный человек.
Выхожу на платформу. Поднимаюсь по эскалатору. Стены не украшены рекламой – московское метро не упускается до дешевого торгашества – только плакат с призывом служить по контракту встречает у турникетов.
Останавливаюсь взглядом на фотографии мужчины в военной форме. Наверное, была бы другого пола – то бросилась бы в объятия классической маскулинности, оставив позади комфорт мегаполиса. Хотя с 1917 года мы живем в стране победившего равенства полов – кто мне помешает бросить вызов классической же феминности?
Поправляю лямку рюкзака и выхожу. Иду вдоль МКАДа, то и дело вздрагивая, когда мимо меня проносятся огромные фуры. Дом – мой дом, где я жила до отчима и после него – виднеется на обратной стороне. Кирпичная многоэтажка возвышается над деревьями, словно прикрывая ими первые три этажа.
Я сжимаю ключ в руках. Мама не берет трубку – она работает до пяти вечера в школе, занимается с дошколятами в подготовительных классах. Что скажет, обнаружив меня на кухне? Обрадуется? Разозлится? Расстроится? Никогда не знаешь.
Дохожу до надземного перехода. Поднимаюсь. Подо мной проносятся автобусы, машины и грузовики. Переход старый – он реликт той старой замызганной Москвы, что навсегда в наших сердцах, но никогда в наших пожеланиях. Стекла побиты, воняет мочой. Спускаюсь, стараясь не наступать на мусор. Выхожу на другой стороне автострады.
Иду к многоэтажке, сжимая в руках ключи от материной квартиры. Проверяю мессенджеры – нигде сообщения не прочитаны. Ну что же, никто не запретит мне прийти домой, даже если домом я предпочитаю звать другое место.
Но есть ли у меня дом? Бабушкина двушка порой кажется совсем чужой, пропитанной не моими устремлениями. Квартира мамы – ее личное царство и пространство. Существует ли место, которое можно назвать своим?
Открываю дверь. Морщусь от яркого света. Кот по имени Васисуалий лениво тянется при виде меня, но внезапно начинает шипеть, стоит потянуться руками к его черной шерстке.
Не в настроении, решаю я, предпочитая не думать, что питомца может во мне напрягать вовсе не излишняя миролюбивость. Иду на кухню, завариваю чайник.
Смотрю в холодильник – и делаю заказ на сладости, молоко и кошачий корм. Лишним не будет, тем более пожилая учительница младших классов вряд ли может многое себе позволить.
Жду. Час – два. В ушах крик Михаила и визг тормозов. И черный силуэт. При воспоминании о бессонной ночи и утре начинают трястись руки – мог ли он меня покалечить, изнасиловать? Убить? Где бы я была сейчас, если бы не водитель фуры, что не заметил человека на своем пути?
И где сейчас этот водитель? Что ему грозит?
– О господи, ты-то что здесь делаешь? – охает мама, заходя в квартиру. – А предупредить?
– Ты не отвечала. Я заказала тебе продуктов.
– А ты что, по субботам не работаешь? – недовольно морщится она. – Зачем ты эту марку молока взяла, я другое пью. И такой корм Вася не ест, зря только деньги потратила.
– Извини, – говорю я, – не подумала.
– Конечно, не подумала: ты никогда ни о чем не думаешь. Ну? Зачем пришла?
Чуть наклоняюсь, раскачиваясь на стуле. Вообще, мысленно я хотела попроситься переночевать. Я боюсь оставаться одна. Там Черный человек – он вернулся, хоть ты никогда не поверишь, что он существовал.
– С Мишей что, помирилась? – говорит мама. – Вечно ты такая импульсивная: раз, и развод. Надо было подождать. А то снова расписываться, когда помиритесь – где такое видано? – мама садится за стол. – Фу, что ты за чай взяла? Я такой не пью.
– Я не заказывала чай, – говорю я.
– А ты не хами, – мама говорит тоном учительницы, которой надо любой ценой привести класс к порядку, – кому нужна разведенка? Хоть без прицепа, как я. Тридцать два года – ни котенка, ни ребенка, ни мужа.
– Миша погиб, – фраза звучит куда спокойнее, чем я ожидала, – его машина сегодня утром сбила.
Мама ничего не говорит. Потом театрально хватается за сердце. Охает, причитает, вздыхает. Мне кажется, из нее получилась бы отличная плакальщица – раскосмаченная и без платка, она бы рвала на себе волосы и вопрошала холодный труп, на кого ж он нас всех покинул.
– Он на меня напал, – тихо говорю, – ломился всю ночь, а потом пытался запихнуть в машину.
– Дура, мириться он хотел! – кричит мама. – А ты… тебе – тебе жизни никакой не будет, так и знай! Ох, горе какое! Хороший такой парень был, а ты его на мороз выставила – да было бы за что. Он тебя пальцем не трогал!
– Ага, зато к какой-то пигалице школьного возраста клеился, – зло отвечаю я.
– Про мертвых либо хорошо, либо ничего! – восклицает она. – Да напридумывала ты себе, лишь бы не как нормальные люди жить.
Ничего не говорю. Нет, бесполезно.
Все бесполезно.
Не надо было сюда приходить.
– Как Димка умер – я одна, – всхлипывает она, – а все ты виновата.
Смотрю на мать. Не знаю, что ответить – да и стоит ли.
Воспоминания лезут непрошеными мухами – липкие руки, вкрадчивые просьбы посидеть на коленках, снятая с петель дверь, запрет закрываться в ванной. Хруст сломанной шеи и рыдания мамы, когда все это наконец-то кончилось.
– Ты же кого угодно в могилу сведешь! Меня без мужа оставила, и сама теперь одна будешь! – продолжает она.
Качаю головой. Слезы душат, но я удерживаю их. Плакать я разучилась уже давно.
– У нас чертова бабья яма, – вдруг говорит мать, – бабушка твоя без мужа, прабабушка тоже. Думала, хоть у меня будет все хорошо.
Поднимаю голову. И вдруг осознаю, что в моей семье и правда царил какой-то патологический матриархат. Конечно, мужчины были – чьи-то братья, чьи-то дяди, в конце концов, бывшие мужья. Но все же…
– А кто сейчас живет в том доме? – спрашиваю я, – в нашем старом, в Волоколамске?
– Постоянно никто.
– А летом?
– Летом я, – мать смотрит зло, – Обалдеть, конечно. Дочь у меня даже не в курсе!
– Да я…
– Что я? Что я?! Помощи не дождешься. Ни привета, ни ответа. Ни разу даже не поинтересовалась, как я там справляюсь! А там огород, там сад. Наше наследство, между прочим! Сама же потом прибежишь, чтоб тебе долю отдали! Дима правильно говорил: ты эгоистка!
Из черной лужи памяти доносится крик боли и ужаса.
– Хоть бы съездила. Хотя бы посмотрела, что там, как! – продолжает возмущаться мама.
Солнце сквозь тонкий тюль бросает тень на стену. Тень отделяется, принимает человеческую форму.
– Ты что, пьяная? – зло цедит мать.
– Нет… я… не пью. Совсем, – бормочу я.
Я не пью уже три года. Сначала хотела выпендриться на фоне друзей. Потом поняла, что, выпив, я погружаюсь в какие-то уж совсем неадекватные пучины депрессии и тревожности. Голос в голове напоминает, что это Миша не любил пьяных баб.
Хотя сам выпивал. Ему можно. Он – мужчина.
Было можно. Был мужчиной.
Так странно. Еще утром Миша был жив. И больше его нет.
Тень шевелится, а потом рука сбивается, не успевает за быстрыми жестами матери. Едва различимый силуэт – будто неудачный наложенный кадр в попытке создать дешевую сенсацию.
Черный человек уже здесь.
В голове мелькает мысль: это же мать во всем виновата. Она привела отчима, она искала мужиков себе в постель, она не слышала меня, она наказывала, когда я жаловалась.
Вскакиваю, хватаю сумку и опрометью выбегаю из квартиры.
Одно знаю точно – Черный человек не ждет меня дома.
Он просто следует за мной.