Анастасия Разумовская – Побеждаю и сдаюсь (страница 41)

— Я — д-дворецкий, — пролепетал Риг.

— Собачья должность, — тяжко вздохнул незнакомец. — Ты как собачка бегаешь, облизываешь господ снизу доверху, а когда они прогневали короля, то все плети достаются тебе.

— К-короля?

— Ну, королеву.

Риг тихонько завыл от ужаса. Мужик посмотрел на него и вздохнул.

— Не реви. Жалко мне тебя. Я уж, так и быть, тебя научу, что говорить, чтобы тебя через колесо не продёрнули. Или чего похуже.

Дворецкий вспомнил сегодняшнюю казнь и затрясся от ужаса, представив самого себя на колесе.

— Посмотри на меня, — кивнул ему сокамерник. — Меня к тебе из нижних камер перевели. А потом на свободу выпустят и даже наградят. И знаешь почему?

Риг перестал выть и внимательно посмотрел на учителя.

— Почему? — послушно спросил он.

— Да потому что я говорю то, что им хочется услышать. Они мне: «мил человек, и кто тебя надоумил такую подлянку сделать?». А я что? Думаешь, отпираюсь? Да не вжисть. Всё одно не поверят в мою невинную душу. Потому как виноватого ищут. И не меня, совсем не меня. Как тебя зовут?

— Риг.

— Вот, Риг. Нравится мне твоё лицо — сразу видно честного человека. Не ты им нужен. Вот спросят тебя, положим, кто велел то-то и то-то, а ты и говоришь — кто.

— А кто?

Мужик ухмыльнулся.

— Твой лорд, конечно. Этим палачам позарез нужно обнаружить заговор.

— Заговор?

— Ну конечно! Так ты им и подсоби. Вали всё на своего лорда — тот всё одно откупится. На него, на его дружков. Побольше именитых имён. Палач, предположим, спрашивает тебя: «Слышал ли ты, собака, в стенах дома господина твоего речи крамольные против королевы и королевской семьи?». А ты: «Да, ваша милость. Постоянно сговаривались как бы отравить королеву и наследника».

Риг задрожал от ужаса:

— А если… если они поймут, что это клевета?

Собеседник почесал щетину.

— Не поймут. Не захотят. Что с тебя взять? Щиток ломанный и тот в закладе. Им в тебе и толка-то нет. Им завсегда интереснее с лордами возиться. Вот где простор. А ты из обвиняемого станешь ценным свидетелем. Так-то.

— А если…

Учитель разгневался. Дёрнул кадыком.

— А если, а если! Ты меня послушай, и, если хочешь жить, то мотай на ус. Ну, а если тебе твой лорд дороже — так то тебе решать. Дыба, кнуты, а потом — позорная казнь. Я ж ради тебя, мил человек, распинаюсь. Жаль мне тебя. Одного, зачицца, мы с тобой поля ягоды. Всяк норовит плетью по шкуре пройтись, да последнее содрать. Ну а ты, давай, жалей. Покрывай своего лорда.

Мужик тяжело поднялся, встал и грохнул кулаком по двери:

— Воды, что ль, дайте! Пить хочется — сил нет.

Риг дрожал мелкой дрожью. Но, к его изумлению, дверь открылась, и стражник молча подал кувшин с водой странному заключённому. Тот стал пить медленно и не спеша. Кадык только так ходил вверх-вниз по его жилистой шее. Стражник, смиренно подождав, пока узник допьёт, забрал кувшин и молча закрыл дверь.

Мужик снова лёг на кровать и захрапел. Риг стал мерять шагами камеру.

Спустя продолжительное время — не более часа, но несчастному дворецкому время показалось вечностью — дверь снова грохнула.

— Бэг, на выход, — грозно произнёс стражник. И вдруг добавил, осклабившись: — Жёнка-то, небось, заждалась?

— Надеюсь, — хохотнул мужик, потянулся. — Поспать не дадут.

— Дома отдохнёшь.

— Ну, Риг, бывай. Желаю тебе не быть идиотом.

Бэг пожал вялую, словно дохлая рыба, руку бывшего сокамерника и вышел. Риг тупо посмотрел ему вслед. Вот так просто? Надежда начинала брезжить в его сознании.

На улице уже стемнело, когда Бэг покинул унылое здание тюрьмы. Он завернул за угол и, увидев карету, открыл дверь и сел внутрь.

— Быстро ты, — хмыкнул тот, кто сидел внутри.

— А чё канителиться? — хмыкнул Бэг. — Вот увидите, ваша милость, завтра этот сдаст всех, кого нужно со всеми их потрохами. Продажная трусливая душонка.

Карета тронулась.

— И что будешь делать с третьим золотым?

— Первый я пропил, — мечтательно отозвался Бэг. — Вторым уплатил все долги, да ещё и осталось. Кабак куплю. И людишек найму.

— Не хватит денег.

— Это смотря ими как распорядиться. Если умеючи-то… Вы, ваша милость, не смотрите, что я — шваль и дрянь. Я теперь другим человеком стану. Мне ведь только шанс был надобен, чтобы из канавы подняться. А уж своего шанса я никогда не упущу.

На некоторое время воцарилось молчание. Его прервал невидимый в темноте кареты собеседник:

— Мне нравится иметь с тобой дело, Бэг. Мне нужны такие люди.

— А уж мне-то как понравилось, ваша милость! Будут ещё задания?

— Будут. Покупай свой кабак. Я скажу тебе, где. Не затаил на меня зла за удар кнутом?

Бэг хохотнул:

— Да ежели бы за все удары мне по золотому давали… Я б всю шкуру с себя снял ради таких делов.

— Что ж. Мне нравится твоё здравомыслие. Люблю честных людей.

— Честных? — озадачился мошенник.

— Конечно. Тех, кто не строит из себя святошу. Не рассуждает о нравственности, морали и подлости. Приехали. Иди. Я пришлю за тобой. Жди.

И его милость бросил собеседнику золотой щиток. Бэг, чувствуя себя вдвойне счастливым — от монеты и от того, что внезапно оказался честным человеком — вылез наружу.

Карета поехала дальше.

Ульвар безумно торопился. Он очень боялся, что Джайри не выдержит и сделает что-то непоправимое. Либо что-то такое, что потом придётся долго и сложно исправлять. Всё же она была слишком наивна и эмоциональна. Его девочка. Рано или поздно, она всё равно будет его… Сколько верёвочке не виться… Вот только… Лучше бы рано.

И всё же, несмотря на спешку, Ульвар не вернулся в тюрьму. Пусть дворецкий промучается как следует. Прочувствует всю бедственность собственного положения до дна. Чтобы рыба как следует просолилась, её стоит продержать в соли подольше. Если вытащить раньше — стухнет.

Возвращаться в Берлогу принц так же не стал. После бешенной нагрузки последних дней, королева должна ощутить всю прелесть быть обычной женщиной любимого и любящего мужа. И снова Ульвару пришла ассоциация с рыбой. На этот раз с живой. Так рыбак то подтягивает добычу, пойманную на крючок, то отпускает. Если попытаться вытащить крупную рыбу сразу, то велик риск, что она сорвётся.

А рыбалку принц Ульвар любил намного больше, чем охоту. Окружающим простонародное увлечение принца казалось странным, но…

И Ульвар вновь вспомнил Джайри. Как они сидели на камнях Серебряного пруда и молчали вдвоём, а поплавки их удочек чуть подрагивали на морщинистой воде. Джайри, Джайри… По хорошему, от этой девочки наследник должен был отказаться. Уль видел всю опасность, которую для него представляет эта внеплановая любовь.

— Наверное, у каждого из тиранов была своя слабость, — задумчиво прошептал он. — Слабость, от которой он мог избавиться, но не захотел…

В Медвежьих горах валил снег. Так густо, что разом потемнело. Дороги замело, горы оказались неприступными. Однако Яр знал, что это — последняя злоба уходящей зимы.

Бывшему наследному принцу, а ныне хранителю Медвежьего щита было двадцать восемь лет, и он научился чувствовать собственное герцогство, как мать чувствует ребёнка. Он любил этот неприветливый край, простых и суровых его обитателей, белоснежные шапки, не тающие даже жарким летом. Здесь всё было просто: смерть — это смерть, жизнь — это жизнь, любовь — это любовь, а бой — бой. И Яр просыпался в холодном поту, когда ему внезапно снилось, что на его голову надевают корону Элэйсдэйра.

Он жалел младшего брата, который был вынужден впрячься в такое непосильное ярмо. Уль был обречён всю жизнь прожить в лживом и коварном Шуге, в интригах и кознях аристократов, продажности низших сословий. И Яр чувствовал перед младшим свою вину. Но Лэйда…

Как всегда, при воспоминании о жене, Яр тепло улыбнулся. Неукротимая, как снежная буря, непредсказуемая и стремительная, словно лавина…

Яр скинул меховой бурнус, отряхнул с него снег и прошёл в Берлогу. Вчера Лэйда прислала чайку, что будет вскоре и, возможно, могла бы быть сегодня, если бы не эта пурга. Герцог отряхнулся и прошёл по каменной лестнице на второй этаж. Он был безудержно, невозможно счастлив, и лишь одно омрачало его счастье — у них с Лэйдой не было детей. Пять лет браку, но… увы.