Анастасия Попова – Пандемия (страница 2)

Глава 3

Уходя — уходи, нет дороги назад.Если сможешь — живи, лишь попробуй не такПосмотреть на проблемы, как на пустяк.Уходя — уходи, нет дороги назадВозвращаясь, мы обе молчали. Каждая из нас думала о чем-то своем. Без слов иногда намного легче привести свои мысли в порядок. Извилистая дорога в сумерках багрового заката вела нас по бескрайним просторам заброшенных полей, зеленеющих лугов, одиноких земляных ухабов и редких березовых, кленовых и дубовых оазисов поволжских степей. Пересыхающая речушка, разрывающая собой поселковую дорогу, никак не вписывалась в эту опаленную солнцем панораму. Медленно неся свои скудные воды в надежде слиться с чем-нибудь более значимым, она пробивала путь ручьям в новую жизнь. Как ни странно, даже она жадно желала существовать, цепляясь за последние капли жизни. Почему мы, люди, не можем так же? Нам вечно не хватает чего-то, но потом, когда у нас появляется это, нам нужно уже что-то другое, и эта вечная гонка продолжается бесконечно. Может, проблема и не в мире вовсе, а в нас самих? Или в том, что мы воспринимаем этот мир как должное — эгоистично и предвзято, — способны измениться лишь у грани, когда сами загнали себя в угол, пути вперед нет, а оглянуться назад уже нет сил.Откуда ни возьмись, на дорогу прямо под колеса выскочила худощавая пятнистая кошка. Это точно была кошка — их называют мраморными за трехцветный окрас. Мы остановились. Я чудом не раздавила её. Она без страха в глазах уселась у самого бампера. Что это? Желание умереть от бессилия существовать в одиночестве или хитрая попытка обрести дом? Полина выскочила следом.

— Бедняжка! Слава богу, жива — С вальяжной грацией, потеревшись о колесо только что чуть не раздавившей её машины, и трепетно мурча, трехцветная кошка с надеждой побрела к её ногам. Сестра растаяла, словно масло на солнце.Видимо, Экзюпери в этих краях не чтят. Я схватила несчастное животное, мысли были лишь о том, что с моим братом сделали нечто подобное, что и стало причиной всему. Кошка показалась мне такой нежной, словно я вновь прикоснулась к его теплым живым ладоням. Брошенная, одинокая, изнывающая без человеческой заботы и тепла Мне стало жаль её. Огромные желтые глаза смотрели на меня с такой безграничной преданностью, что сдержать слезы было невозможно. Кто же смог так жестоко поступить со столь беззащитным добрейшим созданием? Оставить умирать животное вдали от людей, у которых могло бы дрогнуть сердце при виде этого пушистого очарования. Но её бросили на произвол судьбы — одну, в степи, под палящим солнцем, оставили умирать. Что же так могло разозлить бесчеловечных хозяев, что подвигло на такой жестокий шаг? Ведь когда-то она была обласканным котенком, не дика и покорна людской воле, она знала руки и, может быть, когда-то даже была любима.— Мы возьмем её с собой. — Полина поддержала мое решение, она и сама хотела забрать трехцветную.— Как делить будем?— Кого делить? — Кошечка аккуратно улеглась на заднем сиденье, изредка боязливо посматривая на нас своими пепельно-желтыми глазами.— Смотри, какая вальяжная, — улыбнулась сестра, не сводя глаз с нашей найденыша, а её глаза сияли как два изумруда.— Хорошая девочка. Заберу её себе.— Но она подошла ко мне — с детской игривостью возмутилась Полина.Такого от неё я не могла ожидать. Видимо, с возрастом мягче становится не только кожа, но и душа. Или, может, я не замечала её настоящую под маской, за которой пряталась она истинная? Но не с намерением кого-то обмануть, а просто для того, чтобы защититься, огородить сердце от грязи, чтобы не встретить непонимания и презрения, грубости и осуждения за то, о чем мы так часто молчим. Я так не умела. А поучиться надо бы.— Как там девочки? — Когда не хочешь ссоры и желаешь сменить прямую ведущую к хоть небольшому, но все же конфликту, стоит заговорить на личную тему.— Девчата? Отлично! — Полина, не ожидав такой развязки, обрадовалась, что больше не придется делить пятнистую, а разговор перетек в совсем другое русло, интересное обеим. — Нана заканчивает колледж, Уля скоро пойдет в школу. Обещает вести себя примерно и учиться так же хорошо, как и сестра.— Как же быстро растут чужие детиИ правда, словно вчера я учила белокурую кудрявую маленькую девчушку в желтом платье в черный горох, ерозившую на моих коленях, читать. А сегодня прекрасная дама с теми же огромными голубыми глазами — выпускница колледжа. Разве можно было в это поверить? Чужое время всегда течет быстрее собственного. По крайней мере, так нам кажется.Полина в свои чуть за сорок была чарующе красива, но и столь же опасна, словно ядовитый цветок: манила своей изящной грацией и тут же губила упоительно пьянящим ароматом. С высоты своей житейской мудрости она могла заткнуть за пояс любого оппонента, а острый язычок у неё был подвешен не хуже, чем у акул менеджмента. Она всегда била точно в цель, обнажая все скрытые пороки, могла сорвать маску с любого искусного лжеца, оголив всю истинную суть естества. В этом ей не было равных. За это умные уважали её, а глупцы ненавидели. Ведь правду способны принять лишь сильные духом, а таких — единицы.Но мне нравилось говорить с ней. Несмотря на её резкость, я точно знала, что не получу кинжала в спину от её руки, не увижу на лице улыбку лицемерия. А речи не будут медовыми: они принесут мне лишь поток правды, который я либо выдержу на ногах с гордо поднятой головой — но пропущу мимо, перешагнув через этот сель; либо паду под его потоком и буду наконец решать проблемы. Но заговорить намного сложнее, чем промолчать. Сегодня мне повезло: сестра сама взяла всё в свои руки.— А как ты сейчас? — Её вопрос звучал риторически, я не сразу смогла дать на него ответ.— Я не знаю — Удивленные глаза сестры просили объяснений. — Всю жизнь я прожила под чьей-то рукой, ради чужого мнения, чужих интересов. Я всегда думала, что скажет или как поступит он, что скажет мама или бабушка, осудят ли они меня или поощрят. Мне всегда говорили: не делай то, делай это Я не задавалась вопросами, правильно это или нет, я просто делала. А сейчас я обрела свободу, но не знаю, что с ней делать.— Ты просто запуталась.— Я искала правды, но её нет, её не существует, как и справедливости. Вокруг лишь лицемерие и ложь, в которой погрязли все. Эта гниль проела всё изнутри. Я поменяла кучу работ, узнала множество людей, но лишь немногие из них остались теми, кто они есть. Другие же либо прячутся и приспосабливаются, либо, улыбаясь тебе в лицо, затем плюют в твою же спину. Я не хочу жить в этом мире.— Так было всегда. Ты привыкнешь.— Привыкнуть к тому, что если человеку плохо, все вокруг делают так, чтобы ему было еще хуже, ехидно перешептываясь за спиной, вместо того чтобы подставить плечо и поддержать— Ты о ком? — Не дала договорить мне Полина.— Я о волчьих непропитанных законах О том, как добивают тех, кто, споткнувшись, не сумел устоять на ногах.— Такова жизнь. Не для всех она — румяный пряник.— Жизнь? Разве такова она, когда здоровенный лысый мужичина, больше напоминающий мальчишку из девяностых, пишет юной девочке, за которую даже некому заступиться, что тебя несколько раз переедет машина и жить тебе осталось совсем недолго, или звонит и предлагает встретиться на пустыре и поговорить о многом А что она сделала? Лишь уволилась и забрала зарплату, причем согласованно. Но ей всё равно страшно, и она бежит, она готова сбежать куда угодно, лишь бы подальше от всего этого, не понимая, что все эти угрозы звучат в её адрес лишь от его собственного бессилия, глупости и беспомощности. Но даже если бы она знала это, ей всё равно не было бы спокойно.— Ты сейчас говоришь о работе?— О её обратной стороне. О том, на что все предпочитают закрывать глаза, что в силу незнания другого принимают как должное. О том, чего не увидишь сразу, но это всё равно есть, как ни скрывай. Такое невозможно утаить: стоит лишь капнуть поглубже, сразу же проявляется вся эта гниль— Лишь верхушка айсберга знает, что скрывает под собой вода.— Я не хочу быть причастной к этому, не хочу пропитаться. Есть там и хорошие люди, очень хорошие, человечные. Многим было проще уйти, а тем, кому сбежать из этого ада просто некуда, приходится приспосабливаться, быть глухими и немыми ко всему, что происходит вокруг. Лишь так они могут выжить и только так сохранить себя и не замараться. А сейчас их всех уволили, номинально, конечно, просто для того, чтобы не платить налоги. Самое страшное, что среди них была беременная девушка, за которую тоже никто не вступился.— Ты скучаешь по ним.— Да, по многим, особенно по Геннадию Ивановичу — Интерес сестры скрыть было невозможно: она повернула ко мне голову и с любопытством ловила каждый жест моей активной мимики. — Это наш дворник, мужичок лет за шестьдесят, небольшого роста, с неизменной добродушной улыбкой. Она всегда сияет на его лице, и от неё становится так тепло и спокойно. Каждый день он на своем посту, всегда бегает, суетится и улыбается. Мне кажется, он рад всем. Каждое утро он добрым словом встречал нас по пути на работу и провожал домой вечером. Он как талисман этого места: не проходило ни дня без него. Мы с ним всегда разговаривали, обо всем и в то же время ни о чем. Красивейший душой человек, настоящая жемчужина, которую, к сожалению, так редко можно встретить.— Да ты влюбилась! — с хохотом сестра толкнула меня в плечо, от чего машина непроизвольно вильнула.— Да, — я не стала отрицать, — я влюбилась в его прекрасную душу.Мы разговаривали о многом. Дорога, казавшаяся такой длинной, закончилась слишком быстро. Говорила в основном я, она лишь слушала, кивала головой, но понимала меня. Впервые за много лет я могла говорить, зная, что меня услышат. Впервые меня кто-то понимал, кроме него. А наш пушистый подарок, позевывая после двухчасового сна, лениво потягивался на заднем сиденье.