Анастасия Полярная – Подранок (страница 6)

Молодой человек лежал на полу и, не отрываясь, читал ранние стихотворения Бродского. Они настолько его захватили, что ничто, даже свирепый ураган, с диким рёвом проносившийся в это время по улицам, ломая деревья, сокрушая рекламные щиты и срывая вывески, не могло оторвать юношу от чтения. Эти стихи были столь близки парню, что казались изнанкой его внутреннего мира, его собственными мыслями, выраженными языком художественных метафор. Юноше был созвучен их философский характер. Он всегда ставил философию во главу угла, придавая ей всеобъемлющий характер и безоговорочную ценность, а литературе предписывал – ей служить, чем вызывал недоумение научного руководителя: «Вы рассматриваете литературу как полигон для философских идей. А у неё – независимая ценность».

Студент был убеждён в том, что жизненная суть явлений с течением времени не меняется: «Изменяется только форма, выражаемая в „художественных направлениях“. И, хотя сейчас никто не будет писать тем же языком, каким это делали в старину признанные гении, поднимаемые тогда проблемы остались теми же, как и неподвластное времени мироощущение, кочующее из эпохи в эпоху, русской хандрой, вечным поиском смысла жизни и тотальным разочарованием преследуя человека…» Он видел в Бродском истинного классика, сказавшего современным языком о вечном.

В очередной раз потянувшись за бутылкой пива, молодой человек выронил сигарету. Нехотя, спрыгнув на пол, он нагнулся за ней, и тут его взгляд наткнулся на лежавший под столом блокнот в кожаной обложке с выпуклым портретом вождя мирового пролетариата и цифрами: «1970». Парень взял блокнот в руки и, немного подержав, открыл.

Первые две страницы были испещрены какими-то формулами. Под ними – надпись: «Прогнозы перезимовки озимых культур по областям: Архангельская, Вологодская…» Он узнал бабушкин почерк и принялся листать блокнот. Начиная с середины, блокнот был сплошь исписан неровными размашистыми столбиками слов. Это были его стихи прежних лет:

<…> Это всё было… О чём нам спорить? Исчерпана лира, Как вещь общего пользования… Ты меня, наверно, забыла, Да и не всё ли равно?.. На Западе ценят доллар, А у нас – ничего…

Парень не спеша перелистывал страницы, вглядываясь в корявые буквы, иногда морщил лоб, иногда чему-то усмехался.

<…> Может, жизнь – это пустое?.. Может, ты живёшь в БРЕДу?.. Может, в плоскости созданья Нет ни Ада, ни дорог; Это домыслы сознанья  — Фиолетовых тревог…

Иногда взгляд его на чём-то задерживался: молодой человек перечитывал отдельные строки и фрагменты стихотворений:

<…> Из года в год жуём одно и то же: Жизнь переписывает жизнь; На разных языках беседуем о прошлом… А впрочем, жизнь – всегда одно и то же, И нам не ускользнуть от повторенья рифм, Ботинок с острыми носами, с тупыми, с срезанными вбок, Как будто в карты Временами играет кто-то: дьявол или Бог…

На последнем стихотворении под названием «БРЕД» он остановился надолго. Оно было датировано прошлым годом. По мере того, как юноша пробегал строчки, его взгляд становился напряжённым и сосредоточенным, на лице чуть заметно подрагивали мускулы, а посередине лба обозначилась горизонтальная морщина. Он с волнением что-то вспоминал.

Дядя Ваня

…В тот день он так же сидел на подоконнике, в точно такой же позе, довольный тем, что остался один и может спокойно и «никчёмно» проводить время так, как ему вздумается, – «бессмысленно и бесполезно». Включил свои любимые песни, и в какой-то момент в голову пришли строки. Нащупав в кармане карандаш, Костя принялся быстро и нервно записывать их в блокнот, который ему отдала бабушка.

Три коротких сильных удара в стену отвлекли его, вернув в обычное состояние. Он поморщился, отмахнулся рукой и снова принялся писать. В стену постучали повторно.

Парень нервно отбросил карандаш и соскочил с подоконника. «Опять соседка – старая карга!» – мысленно выругался. Ей мешала музыка – его музыка. «Сколько можно крутить эти уголовничьи песни! Их же слушают зэки! – разорялась со своего балкона старуха из соседней квартиры, бывший сотрудник паспортного стола, а ныне вдова майора внутренних войск. – Лоботряс! Бездельник!»

«Какие уголовные? Я ставил „Битлз“. Впрочем, Леннона тоже кто-то считал лишним – тот, который стрелял», – подумал Костя и повернул регулятор громкости до упора – ему было плевать, что его музыка мешает зловредной соседке.

«„Помню, помню, мальчик я босой // в лодке колыхался над волнами, // Девушка с распущенной косой // мои губы трогала губами…“ – начал было он подпевать, допивая из бутылки пиво, но вдруг осёкся. – Странно: я ведь действительно ставил „Битлз“. Песню „Don’t let me down“, которая мне так нравится».

Звонок в дверь заставил его выключить магнитофон. Спотыкаясь и матерясь, он нервно бросился открывать. «Опять, стерва, припёрлась», – пронеслось в голове у парня.

На пороге стоял высокий, крепкий мужчина лет сорока пяти, коротко постриженный, со шрамами на лице и открытым, суровым взглядом. Это был его дядя.

– Зачем так громко музыку слушаешь?

Они крепко обнялись.

– Как дела, Костюха? Сдал сессию? – спрашивал дядя Иван, уже сидя на кухне и затягиваясь «Беломором».

Он всю жизнь курил эти папиросы и не признавал ничего другого. «В них чище табак, дозировка умеренная, бумага нормальная, непрорезиненная, да и потом – это чисто русская традиция», – добавлял он всегда.

Они обменивались последними новостями.

– Твои все на даче?

– Да. Я бы тоже рванул куда-нибудь!.. Помнишь, как мы жили с тобой в тайге?

Тогда Костя не поступил в университет с первого раза. Учёба в школе ему давалась легко: он быстро всё схватывал на уроках, сразу проникая в суть, никогда ничего не зубрил, но интереса к предметам у него не было. В старших классах он перестал выполнять домашние задания и в результате вышел из школы с «троечным» аттестатом, из-за чего не прошёл в университет, успешно сдав вступительные экзамены: конкурс аттестатов в тот год ещё не был отменён. Поступать в другой вуз отказался, и дядя Иван увёз его на Байкал почти на год.

– Сейчас никак. Работа, брат, – отозвался дядя.

– Сейчас ты где?

– Всё там же, в спортзале – «бойцов» тренирую, – ответил дядя и мрачновато усмехнулся.

– Ты для чего тренируешь? Любая деятельность – своего рода способ ухода от действительности. Особенно, когда в ней не видишь смысла, – заключил иронически Костя.

– Я как раз вижу смысл.

– В чём?

– Грамотно обучить всему, чем владею сам, передать свои навыки.

– А дальше?..

– Моё дело – научить. Многие, конечно, идут в рэкетиры, не спорю, – продолжал дядя. – Но говорю им: ребята, научить-то я вас всему научу, покажу приёмы, но знайте – Закон Высший есть. Помните, парни, кто перед вами стоит, – всегда. Нельзя переступать неписаные Законы. Ну, а если уж – потом расплата неминуема. Я предупредил их, а там – дело не моё. Да и осуждать ребят нельзя многих: время сейчас такое – лихие годы…

– А у нас, знаешь, с физкультурником какая история вышла: сначала уволили, потом арестовали. Нормальный мужик был. Его уважали. А потом разговоры пошли, что он «наркоша»: добывает травку и сбывает здесь же, в кругу студентов. Я лично этому не верил: туфта, по-моему, полная, как ты обычно говоришь, «базар гнилой». А недавно он умер в Бутырке. Сказали, якобы от сердечного приступа. Но поговаривали, что его забили менты. Будто он был каким-то авторитетом, и его убрали, смекаешь, дядь Вань? Знаешь, какое надгробие ему потом отгрохали! Братки, видать… И в профиль, и в анфас на камне портрет высечен. Красиво.

– Это всё мне знакомо, – устало протянул дядя, выдыхая дым. – А я вот что, – он вручил Косте запаянный полиэтиленовый пакет, – подарок тебе принёс.

– Джинсы? – обрадовался парень, распечатывая пакет.

– Настоящие «Левайс».

– Где раздобыл-то?!

– Братишка один подогнал за хорошие навыки кулачного боя, – усмехнулся дядя, оскалив в улыбке два ряда «золотых» зубов. Но Костя знал, что это – сделанные из казённых кранов рандолевые фиксы: дядя был умелец на все руки.

Подарку Костя был очень рад.