Анастасия Парфенова – Посланник (страница 27)

По крайней мере, понятно, почему его не называли Барсиком — язык не поворачивался.

— По-моему, — шепнула Виктория, — вы с ним дальние родственники.

Сашка хихикнул. Кот чуть приоткрыл зелёные глаза, удостоил Викторию ленивым взглядом и вновь заснул.

— А это — Бархан.

Избранная сглотнула. Огромный, лохматый и явно очень старый пёс. «Кавказская овчарка, с какой-то примесью», — неожиданно поняла Виктория. Пёс был неопределённо-грязного цвета, одного уха у него не хватало, двигался он с экономной грацией бывалого бойца. А когда Бархан окинул её мрачным взглядом карих глаз, девушка поняла ещё одно: «Он разумен».

Александр серьёзно взял её за руку и удерживал, не давая дёрнуться, пока пёс не обнюхал новую гостью и не удалился куда-то по своим делам. Виктория судорожно втянула воздух и поняла, что задержала дыхание. Как же она перепугалась!

А Сашка уже отводил её в сторону, самозабвенно показывая достопримечательности этого странного места. Отбросил одну из тяжёлых занавесей, открыв за ней что-то вроде небольшой кухни. Тут высился устрашающих размеров холодильник, стояла миниатюрная плита, микроволновка и ещё какое-то кухонное оборудование, определить назначение которого Виктория так и не смогла, хотя узнавание танцевало где-то на краю сознания. Чуть в стороне, на отдельной полке гордо выстроился десяток кружек.

Впрочем, кружками их назвать можно было лишь условно. Сосуды. Индивидуальные, как и их хозяева.

Тонкий хрустальный бокал, такой прозрачный, что казался почти невидимым. На нём лёгкой серебряной вязью струилась надпись «Belle»[1], а ниже чёрным фломастером приписано «Ведьма».

Изящная чашка белого фарфора, на которой кто-то тем же неуклюжим фломастером нацарапал «Леди», и тут же — тонкая, танцующая вязь иероглифов, которые перед удивлённым взглядом Виктории сложились в слова: «Но где же мой бродяга?»

Простая серая кружка, из тех, в которых пьют кофе, и на ней короткое уважительное «Воин». А также рисунок карикатурной торпеды со знаком радиации на боку. Эта наверняка принадлежит Толяну.

Две глиняные чашечки, в китайском стиле, Виктория почему-то была уверена, что это авторская работа, причём безумно дорогая. На одной чёрной кисточкой едва намечены очертания крадущегося китайского дракона. А сверху всё тот же неугомонный чёрный фломастер (наверняка Сашка!) подписал: «Сенсей». На второй — широко раскрытый глаз и пояснение: «Зрячий».

А вот эта, похоже, принадлежит самому мальчишке: исписана возмущёнными владельцами остальной посуды так, что живого места не осталось.

Ещё на одной чашке красовалось лишь лаконичное: «Киллер».

А последняя... широкая светло-синяя пиала без всяких надписей. Впрочем, они и не были нужны. Виктория и без того отлично поняла, чья она. Ему никакие подписи не требовались.

— Тебе тоже нужно будет выбрать себе кружку, — серьёзно сказал Сашка. — Есть можешь из любой посуды, но «кружка с характером» — это вроде как традиция. Она... ну как бы утверждает твоё право на собственную личность, что ли. Дома, — и тут его губы на мгновение раскололись в какой-то очень взрослой улыбке, — дома я всегда пил только из сервизных чашек.

На этом он резко бросил тему и, схватив растерявшуюся Викторию за руку, потащил её обратно в комнату.

В комнату, в которой появилось ещё двое обитателей. Старый китаец с длинной чёрной косой о чём-то тихо разговаривал с самой потрясающей женщиной, какую Виктории доводилось видеть. Она была невысокая (это бросалось в глаза, даже когда она сидела), свободные одежды не скрывали округлых и каких-то очень женственных очертаний тела, тёмно-русые волосы падали на плечи и спину каскадом мелких воздушных кудряшек. Огромные глаза сияли насыщенным карим, пухлые губы и курносый нос заставляли выглядеть молоденькой девчоночкой. Но самое замечательное — кожа. Нежная, бархатистая, очень-очень чистая кожа, почти сияющая изнутри несокрушимым здоровьем и силой. Красота, энергия и интеллект окутывали её, как иных людей окутывают дорогие духи.

Виктория застыла на месте, точно пойманный мотылёк, а эта сирена улыбкой прервала своего собеседника и перетекла (другого слова и не подобрать!) на ноги, скользнула вперёд. Скользнула... Так двигаются танцовщицы и гимнастки, так двигаются сытые кошки. Избранная судорожно сглотнула, пытаясь совладать с испуганно колотившимся сердцем. Куда там угрожающему Анатолию! Эта... эта Леди пугала куда сильнее.

Леди... «Но где же мой бродяга?» Сама не заметив как, Виктория успокоилась и даже смогла выдавить судорожную улыбку. И даже протянула руку, чтобы совершить неумелое рукопожатие.

— Моя дорогая, как хорошо, что ты наконец пришла в себя. Сила и выдержка, которые ты продемонстрировала на тренировке, невероятны, но мы очень волновались... — Голос Леди подошёл бы оперной диве, а улыбка была искренней, радостной, облегчённой. Эта улыбка зажигала мягкие карие глаза, освещала округлое лицо, наполняла ловкое и полное тело жизнью. Виктория много дала бы за то, чтобы научиться вот так улыбаться.

— Я в порядке. Правда. — Она спрятала руку за спину, всё ещё ощущая шелковистое прикосновение чужой ладони. А также наплыв эмоций и образов, пришедших с тактильным контактом. Аура этой женщины была невероятно тёплой и пушистой, а её мысли — столь же дружелюбными и искренними, как и улыбка. Виктория готова была греться у огня этой потрясающей личности, тянуться к ней всей своей замороженной годами пренебрежения и равнодушия душой, и именно это пугало. Первое, чему учит улица: просто так никто ничего не даёт. И прежде всего — доброту. Девушка отодвинулась и только теперь заметила, что автоматически опускает свои ментальные щиты (кстати, откуда она знает, как это делается?), отгораживаясь, как не стала отгораживаться даже от Толяна. И это было правильно, хотя и больно. И ещё страшно — а что, если женщина обидится?

— Я — Ирина, — успокаивающе улыбнулась Леди. — И ты имеешь полное право отгораживаться от нашей назойливости, не стесняйся.

Вперёд выступил старый человек с восточным разрезом глаз и заплетёнными в длинную косу чёрными волосами. И вдруг, совершенно неожиданно для Виктории, опустился перед ней на колени. По-настоящему. Распластался на полу, вытянув руки и опустив глаза к полу.

— Избранная. Огромная честь для недостойного приветствовать вас в мире живых. — Слова звучали как-то странно, неправильно. Виктория застыла, окончательно перепуганная, и даже думать не могла от смущения и замешательства. Судя по лицам остальных, те тоже не ожидали подобной выходки. Даже Толян отвернулся от своего монитора, чтобы посмотреть, что стряслось.

— Это Ли-старший, — озадаченно представила коленопреклонённого старика Ирина, и в её голосе плескались удивление и смех. — И не спрашивай, дорогая. Я понятия не имею, что он делает.

Несколько секунд прошли в напряжённой тишине. Наконец Ирина вновь нарушила молчание.

— Быть может, он ждёт, когда ты дозволишь ему встать?

Виктория судорожно сглотнула.

— Э-эээ... Встаньте?.. — И даже добавила непривычное: — Пожалуйста.

Ли-старший поднялся гибким, отнюдь не старым движением, и за каменным выражением его глаз пряталась улыбка.

— Вам ещё многое предстоит узнать, Избранная, — с этим загадочным напутствием он отвесил ей глубокий поклон и отошёл в сторону. Ирина последовала за ним, бросив на прощание на Викторию всё тот же озадаченный и весёлый взгляд.

— Ну и ну! — произнёс холодный серебристый голос за спиной девушки. — Где ты так хорошо выучила китайский?

— Я не говорю на китайском. — Виктория повернулась так резко, что перед глазами на мгновение всё смешалось, и лишь помощь Сашки и ещё кого-то помогла девушке устоять на ногах.

— Вот как? — Теперь этот холодный высокомерный голос звучал уже над самым ухом. — Но ты именно на нём сейчас говорила с Ирой и дедушкой Ли. Причём, если уши меня не обманули...

— Уверен, они тебя не обманывают никогда... — влез Сашка.

— ...То на одном из старых горных диалектов. И без акцента.

Это было слишком странно, чтобы об этом думать, и потому мозг Виктории, привыкший халтурить где можно и где нельзя, просто выбросил это из головы. И занялся более насущной и потенциально опасной проблемой: владелицей звонкого и презрительного голоса, что звучал в ушах Виктории тревожным серебряным набатом.

Её усадили на какой-то пуфик, и владелица спесивого голоска отступила на шаг, уперев руки в боки, словно оглядывая своё новое приобретение. А Виктория наконец проморгалась и смогла увидеть, кто же это перед ней. И поперхнулась вопросами, во все глаза глядя на представшее перед ней диковинное существо.

Знакомство Виктории с западным фольклором ограничивалось в основном пиратской копией «Властелина Колец», произведшей на затуманенный героином мозг невероятное впечатление. И сейчас первой её мыслью было: вот кому надо было сниматься в роли Владычицы Галадриэль. Потому что это существо не могло быть человеческой женщиной. Эльфийка, высокая, тонкая, гордая. Если на этом лице и был макияж (лишь позже Виктория узнала, что без макияжа Natalie даже спать не ложится), то он был столь искусен, что, казалось, полностью отсутствовал. Идеально очерченный рот, скульптурная линия лица, изящный точёный нос. Не то монгольские, не то северные скулы лишь подчёркивали экзотически-диковатый разрез прекрасных льдисто-серых глаз. Нет, такое совершенство не может быть настоящим, это, наверно, результат какой-то пластической операции... Но ни один хирург не смог бы повторить этот изгиб бровей, это едва заметное осознание собственного великолепия во взгляде. Она была тем, чем была, ни больше ни меньше.