Анастасия Новых – Перекрестье. Исконный Шамбалы (страница 17)

— Ты попала в точку. Именно в честь того славного коня или лошади был назван этот красавец — персидский араб. Теперь вряд ли с точностью можно утверждать, какого пола было это животное. Но байка гласит, что это был конь. Петр полюбил его с первого взгляда и выменял в Риге то ли у маркитантов, то ли у кого-то еще. С той поры он редко расставался с ним, даже угощал его в походах с царского стола. Сначала его звали Лизетт, а потом имя нашло женское окончание. Типа в честь Лизетты, одной из заморских фавориток императора. Я читал, что конь не слушал никого, кроме венценосного хозяина, и был сущим мучением для служащих конюшни. Первое время отказывался принимать пищу от кого-либо другого, кроме Петра. Мог даже объявить голодовку. В сражении под Полтавой конь спас его от смерти. Во время битвы Петр в какой-то момент оказался фактически один перед шведами, которые открыли по нему прицельный огонь. Жеребец рванул в сторону, тем самым спасая жизнь всаднику, только одна пуля раздробила луку седла. Вскоре после Полтавской битвы Лизетт получил почетную отставку по возрасту…

— … И чучело ее… Или его до сих пор красуется в зоологическом музее, — закончила Юля. — Да, я была не в курсе этих подробностей. Страницы, связанные с войной, я всегда пропускала.

Так за разговорами пара объехала парк, передала лошадей Роджеру и вернулась к дому.

По дороге в свою комнату Юля и Роберт встретили Эдварда.

— Зайдите ко мне на минутку.

— Отец, извини, но я позже приду, мне нужно сделать несколько звонков, — Роберт подвел к нему Юлю. — Оставляю тебе принцессу.

— С удовольствием забираю, — рассмеялся тот. — Пойдем, дорогая. Роберт, принеси ваши документы, пожалуйста.

Они вошли в уже знакомый кабинет.

— Мои поздравления, — Эдвард, присел рядом с Юлей на диван. — Если честно, я очень переживал за этот обед, но ты сделала сегодня мой день! Сестры в восторге от тебя. У них есть одно слабое место: они заядлые театралки. Тебе Роберт рассказал про их хобби?

— Нет, — Юля чуть отодвинулась от него, — это был чистой воды экспромт. Я пыталась вытянуть из него хоть какую-нибудь информацию, но тщетно.

— Вы были бесподобны и очень органичны, — похвалил Эдвард. — Твоя сцена с платком напомнила мне о моэмовском «Театре».

— Ты же в курсе, это одна из моих любимых книг, — улыбнулась Юля, — но, честно говоря, в тот момент я о ней не подумала. Видимо, сработало подсознание. Я была больше сосредоточена на тексте.

Эдвард поцеловал ей руку.

— Сегодня вы остаетесь здесь ночевать. Впереди ужин. Ты взяла с собой переодеться: нарядное платье или что-нибудь в этом духе?

— Нет, на торжественный ужин мы не рассчитывали, если честно, — Юля судорожно соображала, куда бы рвануть за платьем.

Эдвард внимательно посмотрел на нее.

— Я не знаю, как ты отнесешься к моему предложению, — он встал и протянул ей руку, — пойдем со мной.

Они прошли в конец коридора, и Эдвард открыл ключом последнюю дверь.

— Прошу, — с придыханием произнес он, пропуская ее вперед. — Комнату Элизабет я держу закрытой. Ты первая женщина, переступающая сей порог за многие годы. Только прислуге позволено поддерживать здесь чистоту.

Юля с трепетом в груди переступила порог и огляделась. На нее повеяло теплом и домашним уютом. Она подошла к полке, на которой были расставлены фотографии.

— Я хочу посмотреть ваш семейный архив. Можно? — повернулась она к Эдварду.

Уголки губ его дрогнули, и он достал альбом в кожаном переплете. Они сели на кровать и погрузились в историю семьи Фарреллов. Эдвард с жаром делился с Юлей тем, что вряд ли рассказывают посторонним людям. Она слушала и не перебивала. Ее забавляли фотографии Роберта в ползунках, шортах, на велосипеде, в обнимку с собакой, но изображения тридцатилетнего Эдварда притягивали ее взгляд как магнит.

— Джулия, — он захлопнул альбом, когда они дошли до последней страницы. — я не знаю, удобно ли просить тебя об этом, но можешь надеть сегодня к ужину одно из платьев Элизабет? Они все коллекционные. Я думаю, тебе что-нибудь понравится.

— Как к этому отнесутся другие члены семьи? — Юля меньше бы удивилась, предложи он ей сейчас руку и сердце.

— Не переживай, это я возьму на себя. Так ты согласна? — в его голосе слышалась надежда.

Разве могла она ему отказать?

— Хорошо. Я исполню твое желание.

Эдвард подошел к гардеробной и распахнул ее.

— Я оставлю тебя на некоторое время, — глаза его сияли. — Спасибо за то, что ты есть.

Эдвард вышел из комнаты.

Юля села на кровать и снова открыла альбом. Она искала страницу с фотографиями последнего дня рождения Элизабет.

— Прости меня, — обратилась Юля к ее изображению, — я заняла твое место в доме и в сердцах твоих мужчин. Но им очень одиноко. И я постараюсь стать для них тем, кем была ты. Сегодня передо мной непростая задача. Мне предстоит побыть тобой один вечер. А еще меня хотят скомпрометировать. Люди идут в театр и думают, что там игра. Нет, театра в жизни гораздо больше. И я исполню сегодня свою роль с блеском, чтобы получить единственное настоящее счастье — любовь твоего сына.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Глава 6

Юля приняла душ, высушила волосы и вскоре уже стояла посреди гардеробной, перебирая бесчисленные наряды мамы Роберта. На Итон-сквер ее вещей, к счастью, не было. Возможно, оттого, что последний год жизни Элизабет провела здесь. Юля искала определенное платье. То, в котором мать ее избранника присутствовала на последнем в жизни дне рождения Эдварда. Странным образом, но Юля будто разбирала вещи близкой подруги.

По правую сторону висели платья, блузы и юбки, а по левую пальто, пара шуб из соболя и норки, куртки, плащи. На нижних полках по обе стороны была расставлена обувь.

— Вот ты где спряталось, — Юля сняла с вешалки платье из тончайшей розовой ткани, усыпанной стразами и слегка собранной в складку. Скинув полотенце, Юля натянула легкий, открытый сверху и длинный, расходящийся книзу, наряд. Она встала на цыпочки и глянула на себя в зеркало. Раздвоенные плечи, глубокое декольте и лиф красиво подчеркивали грудь. Юля взяла с обувной полки серебряные босоножки, состоящие из тонких ремешков, и повертела их в руках. Размер ноги у Лиз оказался тот же, что и у нее. Присев на небольшой табурет, обитый бордовой замшей, Юля обулась. Встав, она прошлась. Глубокий разрез по центру юбки при ходьбе открывал ее стройные ножки.

Юля вернулась в комнату села перед трюмо и посмотрела на парик из каштановых волос. Немного подумав, она решила отнестись к нему как к театральному реквизиту, надела его и собрала волосы в красивую прическу, как у Элизабет. Шпильки она нашла в шкатулке на трюмо. В одном из ящиков она нашла складной нож, похожий на тот, что имелся у Юли, но остался на Итон-Сквер: "Мне кажется, мы и правда похожи. Ты. Лиз, наверное, тоже могла постоять за себя. Займу у тебя эту вещь ненадолго. Может оказаться весьма кстати". Она нажала на кнопку, и лезвие вылетело вперед в мгновение ока. Юля нашла иголку и нитку. Через пять минут нож обрел укромное место в складках ее наряда.

Закончив сборы, Юля огляделась. Сложно было представить, что в этой комнате давно никто не жил. Элизабет любила бордовый и розовый цвета, потому что они преобладали как в ее одежде, так и в интерьере. Дубовая кровать под балдахином так и манила прилечь, но тут раздался стук в дверь.

— Войдите.

На пороге стоял Эдвард.

— Джулия, я…

Увидев Юлю, он вошел в комнату и прислонился к стене, не в силах отвести взгляд.

— Лиз… — прошептал он, схватившись за сердце.

Юля поднялась ему навстречу, сообразив, что Эдвард сейчас видит перед собой не ее, а свою жену, и замерла, выдерживая паузу.

Эдвард оторвался от стены и подошел к ней так близко, что Юля, смутившись, повернулась к трюмо. Машинально она взяла флакон духов и нанесла на кожу несколько капель. По комнате поплыл аромат лилии. Эдвард закрыл глаза и вдохнул его всей грудью.

— Этот запах, — простонал он и развернул Юлю за плечи.

«С париком явно вышел перебор. Твою дивизию! Ситуация выходит из-под контроля», — ее единственным желанием было, чтобы кто-нибудь постучался к ним и прервал эту мучительную для обоих сцену. Одного пылкого взгляда Эдварда хватило, чтобы ее грудь тотчас налилась приятной тяжестью. Воспоминания о его властных губах и жарких прикосновениях к изнывающему от желания телу навсегда врезались в память. Возможно, дело в лекарстве, что он колол ей. Его изобретение — стриптовины, действовали почище конского возбудителя. Но исследования показали, что ничто так не ускоряет выздоровление как всепоглощающая сила любви: «Ох, и передозил он со своим зельем. До сих пор накрывает».

Все в отце Роберта казалось Юле непонятным. Этот человек ради того, чтобы видеть ее время от времени в своем доме, да и то в качестве жены сына, не глядя отстегнул в России колоссальную сумму. Он то манил ее к себе, то отталкивал. Сейчас ей хотелось сбежать из комнаты и спрятаться в объятьях Роберта: простых, родных и понятных. Но в то же время неведомый до конца ей зверь пробуждался в ней от глубокого сна, безумно желая подчинить ее волю этому мужчине, обладающему странной властью над Юлиным сознанием. Фаррелл-старший и пугал, и возбуждал ее одновременно, как никто, никогда в жизни. В такие моменты она могла просчитать его следующий шаг и предвидеть откровенные желания. В нем жил зверь, родственный тому, что незримо существовал в ней. И действовал он смело, будоража ее воображение.