Анастасия Незабываемая – Тень забытого мира (страница 1)
Анастасия Незабываемая
Тень забытого мира
Глава 1. Жизнь после
Тишина в комнате Софьи была самого громкого сорта. Она не была умиротворяющей; она была густой, тяжелой, как вода в затопленной шахте, и так же давящей. Каждый звук – тиканье часов на прикроватной тумбе, отдаленный гул машины за окном, собственное дыхание – не нарушал эту тишину, а лишь подчеркивал ее, как одинокая нота в бездонном колодце.
Прошло три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов. Софья знала точную цифру. Ее мозг, отточенный годами учебы и любовью к порядку, цеплялся за эти расчеты, как за спасательный круг. Они создавали иллюзию контроля в мире, который перевернулся с ног на голову.
Она сидела за своим идеально чистым столом, глядя на экран ноутбука. Открытый документ с курсовой работой по клинической психологии был белым и пустым, как и ее сознание в последние недели. Фраза «посттравматическое стрессовое расстройство» мигала в ее голове, но не как научный термин, а как личный диагноз. Она видела сны. Каждую ночь. Не кошмары в классическом понимании, с монстрами и погонями. Хуже. Она стояла в длинном, бесконечном коридоре, стены которого были из влажной, пульсирующей плоти. С потолка капала темная, пахучая жидкость. И она слышала голос. Тихий, прерывистый шепот: «Соня… помоги…»
Голос Насти.
Софья резко встала, отодвинув стул. Он с противным скрежетом отъехал по паркету. Она подошла к окну, обняв себя за плечи. За стеклом был обычный осенний день. Серый, прохладный, с ветром, срывающим последние листья с берез. Нормальная жизнь. Та самая, которую она так отчаянно хотела вернуть.
Но нормальность оказалась хрупкой стеклянной сферой, в которую ее поместили. Она все видела, все понимала, но не могла прикоснуться. Не могла чувствовать. Еда потеряла вкус, музыка – мелодию, а смех подруг по университету звучал как запись с испорченной пластинки.
Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге показалась мама. Ее лицо, обычно такое мягкое и доброе, было изборождено морщинами беспокойства. – Соня, ты как? – спросила она тихо, будто боялась спугнуть. – Нормально, мам. Работаю над курсовой, – ответила Софья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Может, чаю принести? С печеньем. – Не надо, спасибо. Я не хочу.
Мама постояла еще мгновение, ее взгляд скользнул по идеальному порядку на столе, по не заправленной кровати, по темным кругам под глазами дочери. – Хорошо… – она вздохнула. – Просто… знай, что я всегда рядом. – Знаю, мам.
Дверь закрылась. Софья закрыла глаза. Она знала, что родители разрываются между жалостью к ней и страхом за нее. Они не знали, что говорить. Разговоры о будущем, об учебе, о планах – все это уперлось в непробиваемую стену того вечера. Они ходили к семейному психологу. Доктор Кузнецов, человек с мягкими руками и безразличными глазами, говорил о «стадиях принятия горя», о «необходимости выговориться». Софья говорила. Она рассказывала чистую, отрепетированную версию. «Мы гуляли. Настя отстала. Мы искали ее. Не нашли». Она не упоминала запах гниения, длинные когти, мерцающий портал и глаза Кирилла, полые, как скорлупа.
Вранье стало второй кожей. Оно защищало не только их, но и тех, кто спрашивал. Как можно было рассказать правду? «Нашу подругу забрало в другое измерение существо с игольчатыми зубами». Их бы просто закрыли.
Телефон на столе завибрировал, заставляя ее вздрогнуть. На экране горело имя: «Катя».
Софья на мгновение замерла. Разговоры с Катей стали еще одним источником напряжения. Их общее горе не сплотило их, а, наоборот, отдалило. Катя выбрала иной путь борьбы с болью – путь ярости и одержимости.
Софья приняла вызов. – Привет, – сказала она, поднося телефон к уху. – Они снова были, – голос Кати был хриплым от бессонницы или от слез. – Вчера вечером. Задавали одни и те же дурацкие вопросы.
«Они» – это были следователи. История о трех девушках, одна из которых пропала в заброшенном доме, получила огласку. Сначала – небольшие заметки в местных пабликах, потом – репортаж на региональном телеканале. На них обрушилась волна истеричного внимания: сочувствующие, любители мистификаций, блогеры, ищущие хайпа. А потом пришли и официальные лица. Полиция. Родители Насти, сломленные горем, давили на них, требуя ответов, которых у них не было.
– Что на этот раз? – спросила Софья, глядя в окно. – Что на этот раз? – передразнила ее Катя. – Да то же самое! «Вы точно не ссорились?», «Могла ли она уйти сама?», «Не было ли у нее суицидальных наклонностей?». Я уже хочу орать на них! Как они смеют? Настя никогда!..
Ее голос сорвался. Софья слышала, как на том конце провода Катя зажигает сигарету и затягивается. Она снова начала курить. Втайне от родителей.
– Успокойся, Кать. Они просто делают свою работу. – Свою работу? – Катя фыркнула. – Их работа – искать! А они что делают? Допрашивают нас, как преступников! Как будто это мы виноваты!
В этих словах прозвучал тот самый, невысказанный до конца, упрек. «Это ты виновата, Соня. Ты была голосом разума, а не удержала нас. Это ты виновата, Настя. Это ты притащила нас туда». Вина была третьей в их компании, незваной гостьей, которая сидела с ними за столом и смотрела на них пустыми глазницами.
– Мы не виноваты, – автоматически сказала Софья, уже в сотый раз повторяя эту мантру. – Мы все были согласны. – Ага, конечно, – в голосе Кати слышалась горькая усмешка. – Слушай, я нашла кое-что. В архивах городской библиотеки. Про того самого Григорьева.
Софья сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. – Катя, мы же договорились. Оставить это. – Договорилась ты! – огрызнулась Катя. – А я не могу! Я не могу просто сидеть и делать вид, что ничего не было! Она там одна, Соня! Ты понимаешь? ОДНА!
– Настя мертва, Катя! – выдохнула Софья, и это признание, произнесенное вслух, снова причинило острую, свежую боль. – Мы должны смириться.
– Ты сама в это не веришь! – парировала Катя. – Или веришь? Ты действительно думаешь, что то, что мы видели, – это просто… галлюцинация? Коллективный психоз?
Софья молчала. Она хотела верить именно в это. В галлюцинацию. В психоз. Это было бы проще. Проще, чем принять реальность порталов, иных миров и существ, которые хотят тебя съесть.
– Григорьев, – не отступала Катя, – был не просто сумасшедшим ученым. Он был гением. Он работал над теорией многомерности пространства еще в семидесятые. Его работы были засекречены. А потом он просто исчез. Как и его семья. Слушай, мне нужна твоя помощь. Ты лучше меня в анализе. Нужно систематизировать данные…
– Нет, Катя, – твердо сказала Софья. – Я не буду этим заниматься. И тебе не советую. Ты загонишь себя в могилу. Тебе нужна помощь, а не самобичевание.
На другом конце провода повисло тяжелое, злое молчание. – Хорошо, – наконец сказала Катя, и ее голос стал ледяным. – Значит, так. Ладно. Сиди в своей скорлупе. Я справлюсь сама.
Она положила трубку.
Софья медленно опустила телефон. Чувство вины, огромное и удушающее, накатило на нее новой волной. Она предала Катю. Предала Настю. Она пыталась забыть, а значит – стереть их из своей жизни. Она была эгоисткой. Трусихой.
Она подошла к зеркалу, висевшему на стене. Девушка, смотревшая на нее оттуда, была бледной и чужой. Глаза запали, в них не было прежнего огня, интереса к жизни. Она подняла руку и дотронулась до своего отражения. Холодное стекло.
И в этот момент ей показалось. Всего на долю секунды. Не ее собственное лицо смотрело на нее из зеркала. Другое. Загорелое, исхудавшее, с сухими, потрескавшимися губами и глазами, в которых горел огонь нечеловеческой воли. С глазами Насти.
Софья отшатнулась от зеркала, сердце заколотилось в груди. Она зажмурилась, потом снова посмотрела. В зеркале была только она, бледная и испуганная.
«Галлюцинация, – строго сказала она себе. – Недостаток сна. Нервы».
Но дрожь в руках не унималась.
Катя бросила телефон на диван. Он отскочил и упал на пол. Ей было все равно. – Сиди в своей скорлупе… – прошипела она, глядя в стену. – Идеальная Софья. Всегда знает, как правильно.
Она прошлась по комнате, нервно затягиваясь сигаретой. Комната была завалена распечатками, старыми книгами, картами города. Здесь, в своем личном хаосе, она чувствовала себя ближе к разгадке. Это был ее способ борьбы. Пока она искала, она чувствовала, что делает что-то полезное. Что она не бросила Настю.
Она подошла к доске, висевшей на стене. Это был ее командный центр. В центре – фотография Насти, улыбающейся, с сияющими глазами. Та, что была сделана в прошлом году на дне рождения Софьи. От фотографии расходились нити – физические и виртуальные.
Распечатки из архивов газет: «Таинственное исчезновение семьи Григорьевых (1982)». «Академик Григорьев: гений или безумец?». Выдержки из научных журналов с сложными математическими формулами, которые она не понимала, но интуитивно чувствовала их связь.
Распечатки с форумов по паранормальным явлениям. Любители мистики давно интересовались домом Григорьева. Катя выписывала все упоминания о «светящихся шарах», «странных звуках», «пропажах людей». Большинство были явным бредом, но некоторые детали… некоторые детали совпадали.
И самое главное – карта. Подробный план дома Григорьева, который она с риском для жизни скопировала из муниципального архива архитектуры. Она отмечала на ней места, где они были, и те, куда не успели попасть. Особенно одну комнату на первом этаже. Ту самую, у двери с нарисованным глазом. Комнату, в которую Кирилл сказал «нельзя».