Анастасия Миллюр – Изгнанная жена Генерала Севера (страница 5)

И тогда я улыбнулась. Это не была человеческая улыбка. Это был оскал зверя, загнанного в угол, у которого не осталось ничего, кроме клыков.

— Тронь ещё раз, — прошептала я. Голос был тихим, сиплым, лишённым всего, кроме этой ледяной, безумной убеждённости. — И я прокляну всю твою семью до седьмого колена. Никого не пощажу. Ни детей, ни стариков. Решишься?

Он отпрянул. Инстинктивно. Его рука соскользнула с моего плеча, как будто коснулась раскалённого металла.

Я снова повернулась к Айстанэру. Моя улыбка-оскал не сходила с лица.

— Хочешь увидеть, что у меня под платьем, супруг? — мой голос звенел в тишине зала, неестественно громкий и чёткий. — Подойди и сними его сам. Своими благородными руками. Или ты боишься?

Я сделала шаг к нему. Ещё один. Стражи не решались остановить.

Айстанэр не отступил. Но в его пустых глазах, наконец, что-то шевельнулось. Недоумение. И — злость. Дикая, яростная злость от того, что вещь, которой он командовал, внезапно заговорила другим, непонятным и угрожающим языком.

— Вернись на свое место,— прорычал он.

Место? Он приказывал мне, как собаке?

Нет. Я ведь и забыла. Для него и для всех здесь я была хуже собаки. Пустым местом. Ничтожеством.

— Вернусь. Все кончено, Айстанэр.

Он прищурился.

— Что кончено?

— Я ухожу. С меня довольно. Можешь привозить с войны хоть целый гарем, можешь хватать кого угодно без доказательств и унижать, как вздумается твоей гнилой душонке. Нравится унижать слабых? Ублюдок.

Звук оплеухи был яростным и звонким. Удар был настолько сильным, что я пошатнулась. Шея заныла от резкого движения. Щека горела, но я лишь усмехнулась.

Удар? Какая разница. Эта боль не сравнима с тем, что я чувствовала внутри.

— Решил доказать мои слова на практике? Похвально, — я жестко усмехнулась и снова посмотрела на него.

Он стиснул зубы так сильно, что желваки заходили ходуном. Но я не дала ему вставить ни слова. Мне нечего было ему сказать, и я не желала слышать новые унижения в свою сторону.

Развернувшись, я молча спустилась по лестнице и направилась через зал к двери. Меня провожали в гробовом молчании. Никто не посмел преградить путь или засмеяться.

Стражники распахнули ворота, и я вышла в одном платье, не накинув накидки, не взяв денег и приданного. Я не хотела касаться ничего в этом гребаном замка. Здесь мне ничего не принадлежало. Все здесь было осквернено проклятыми северянами. Возможно я обрекала себя на верную смерть в этих суровых землях. Но смерть снаружи была честнее жизни в замке

И, наконец, ворота за моей спиной захлопнулись.

ГЛАВА 3

Сколько у меня было времени? Полчаса? Час? Неважно.

Я не собиралась сдаваться так просто. Я должна была.

Воздух в груди резал, каждый вдох был пыткой. Ноги перестали слушаться, превратились в тяжелые, ватные столбы, которые с каждым шагом вязли в снегу все глубже.

Но самое страшное было не это. Самое страшное, что впереди не было ни намека на поселение. Лишь безжалостная белизна снегов и темнеющий вдалеке равнодушный лес.

Замок позади вскоре стал лишь бледным силуэтом, и только острые, как зубья, шпили его башен еще угадывались в серой дымке. Но этого было мало. Недостаточно.

Я не знала, как и почему во мне все еще остались силы. Мозг был ватным, мысли словно заледенели, и только что-то внутри настойчиво твердило: «Беги».

И все же… Силы кончились.

Остановившись, я согнулась пополам,пытаясь отдышаться. Каждый вдох был хриплым, рвущимся клокотанием в груди настолько болезненным, что хотелось выплюнуть легкие. И холод, этот ледяной жнец, уже затягивал меня в свои оковы.

Меня трясло так, что я едва могла стоять. Какая-то часть сознания, тихая и спокойная, уже смирилась: «Это конец. Просто ляг. Будет не больно. Только холод, а потом — ничего». Другая - та, что даже сейчас горела неистовым, яростным огнем, вопила в отчаянии: «Нет! Не сейчас! Не после всего!».Я ведь только-только вырвалась. Только отрезала липкие, удушающие щупальца того кошмара.

Я подняла голову, ища в белесом небе хоть какую-то опору. Северное солнце висело в вышине бледным, безжизненным диском, которое совершенно не грело.

«Пожалуйста», — взмолилась я.

И вдруг — движение. На фоне мертвенной белизны неба я увидела стремительно растущую черную точка. Она увеличивалась с пугающей быстротой, обретая форму, крылья.

Грифон. Он был поистине огромен. Настоящий гигант. Но полет его был рваным: он дергался, падал вниз, снова выравнивался, извиваясь всем телом.

Запоздало до меня дошло, что грифон летел прямо на меня, и если я не сдвинусь с места, меня просто раздавят.

Слепая жажда жизни отчаянно вспыхнула в груди, заставляя двигаться, сделать неуклюжий, пьяный шаг в сторону. Я рухнула в снег, но не сдалась, продолжая ползти.

Земля содрогнулась от удара, который взметнул к облакам лежащий сугробами снег, накрывая меня с головой. Воздух разорвал низкий, всепоглощающий рокот, полный боли и бессильной ярости.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Медленно, с неимоверным усилием, я стряхнула с себя снег, перекатилась на спину и обернулась.

Грифон-гигант лежал совсем рядом. Удар о землю, похоже, оглушил его лишь на мгновение. Неуклюже сложенные могучие крылья дрогнули, снова поднимая снежную тучу. Он поднял голову, и его когтистая лапа с осторожностью потянулась к неподвижной фигуре рядом.

Мужчина лежал на боку, будто выброшенный ударной волной. Его одежда превратилась в окровавленные лохмотья, изодранные в клочья. Сквозь дыры в ткани зияли раны — глубокие, страшные, сочащиеся темной кровью. Снег под ним стремительно становился алым, горячим и ярким на фоне всеобщей ледяной белизны.

И грифон, издавая хриплые, жалкие клекотания, тыкал массивным клювом в плечо хозяина, сначала осторожно, потом — с нарастающим, немым отчаянием. Вставай. Вставай. Вставай.

Я наблюдала за этим со странным оцепенением.

Мужчина был демоном. Его ранили, он пытался спастись, но не смог управлять грифоном, и они упали. Сам грифон цел — лишь оглушена падением.

Я взмолилась. И Высшие послали мне спасение.

Живой и здоровый грифон.

Превозмогая боль в окостеневшем теле, я поднялась и пошатываясь двинулась к животному. Оно настороженно прищурилось и угрожающе заклекотало.

Грифоны были слишком умными и гордыми и не подчинялись кому попало. Но старые предания, которые рассказывала мне матушка, говорили, что если обмазать затылок кровью их хозяина, можно временно получить над ними контроль.

Мой взгляд, остекленевший и вымерзший, скользнул с грифона на демона. Он уже не жилец. Его раны были смертельными. Без немедленной помощи он умрет.

Так почему я должна погибать вместе с ним?

«Нужно обмазаться его кровью и бросить здесь».

Да. Так и нужно поступить.

Мысль не вызвала ни отвращения, ни страха. Только леденящую, безоговорочную ясность. Это единственное спасение.

Стоило мне приблизиться к ним ближе, чем на пару шагов, как грифон сразу же оторвался от хозяина. Его шея вытянулась в мою сторону, золотистые глаза, полные горя и ярости, сузились. Он издал низкое, хриплое клекотание — предупреждение. Но к хозяину подойти не помешал.

Видимо ждал от меня помощи. Не будь я настолько замерзшей, быть может мне стало бы совестно. Но мне не было.

Оставшееся расстояние я преодолела ползком, боясь разозлить грифона. Наконец, я приблизилась настолько, что смогла дотянуться до демона.

Моя рука не дрожала. Я не сомневалась.

Я коснулась раны, окуная пальцы в кровь. Его лицо дернулось, с губ сорвался тихий хрип, и грифон тут же вздыбился, угрожающе махая крыльями. Меня обдало волной холода и снега, и я поспешно нанесла кровь на затылок.

Грифон замер, его крылья остались хищно вздыблены, но теперь он всматривался в меня, будто не понимал, почему от меня пахло его хозяином.

Хорошо. Это работало.

Нужно больше крови. Мне нужно было выжить. Я должна была.

Рука вновь потянулась к демону, но замерла, не коснувшись кожи.

Сквозь промерзший разум проступила обжигающая стыдом мысль: «И чем же я тогда отличаюсь от Айстанэра, если пользуюсь слабостью того, кто не может дать сдачи?»

Мысль была такой ясной, что я физически почувствовала прилив тошноты. Муж бы, не колеблясь, бросил раненого и улетел. Любой северянин поступил бы так же — и назвал бы это здравым смыслом и волей к жизни. Муж точно бы бросил раненого и улетел. Любой северянин поступил бы также. И я сбежала, чтобы не бытьодной из них. Ощутить теперь в себе ту же гниль, то же удобное безразличие... Это было хуже, чем замерзнуть.

Поэтому стиснув зубы до хруста в челюсти, я наклонилась, подсунула ладони под руки демона и рванула на себя. Боль, собственная слабость, леденящий ветер — все слилось в один сплошной, оглушающий рев в ушах. Но я не отпускала.