Анастасия Мельникова – Калимба. Запертые. Эксперимент вышел из-под контроля (страница 21)
На экране появилась черно-белая фотография бритого наголо мужчины.
– Немецкий маньяк Бруно Лудке. В его серии восемьдесят пять жертв. Бруно признали слабоумным, и он избежал расстрела. Включите свет, пожалуйста.
Мещерский сошел с кафедры и пошел между рядами.
– Потрошитель, судя по всему, был хирургом. Уважаемая профессия! Синяя Борода был набожным, работал дьяконом в церкви. А слабоумного Бруно все считали добрым человеком. Откуда же в обычных людях берется такая жестокость?
Все понимали, что это риторический вопрос, и продолжали слушать.
– Когда мы говорим о серийных убийцах, причина их жестокости кроется в стремлении преступника разрешить убийством собственные внутренние противоречия. Преступник бессознательно пребывает в психологической зависимости от жертвы. Он боится, что его отвергнут или унизят, пытается подавить тяжкие травмирующие воспоминания из детства, доказать самому себе, что имеет право на существование. Но как же преступник выбирает жертву? Кто скажет, что такое виктимность?
– Это склонность становиться жертвой, – ответил студент из первого ряда. – То, как выглядит и ведет себя жертва, может стать причиной преступления. Например, наивность и доверчивость, вызывающий макияж или наряд, легкий флирт…
– Ага, «сама виновата» – слышали, знаем, – выкрикнула студентка из соседнего ряда. – Мужланские отговорки для насильников. Может, короткие юбки запретить?
По аудитории прокатился смех.
– Вы оба правы, – поспешил примирить студентов Мещерский и вернулся на кафедру. – Человек может иметь предрасположенность становиться жертвой, а может стать ею случайно. Разумеется, общество не должно обвинять жертву, ее виктимность не снимает ответственности с преступника. Но мы должны научиться понимать поведение жертвы: это подскажет нам, почему преступник ее выбрал.
Страх парализовал Профессора, сердце бешено стучало, голова раскалывалась от боли. Мещерский попытался открыть глаза, но ощутил тугую повязку. Вдохнул и по тяжелому, сырому воздуху понял, что находится под землей. Да, Мещерский сидел в старом подвале на стуле со связанными руками и ногами, примотанными к ножкам стула.
Раздался металлический лязг. По спине Мещерского пробежал холод.
– Кто здесь? Что вам нужно? Меня будут искать!
Подошел Охотник, приподнял рукав, с первой попытки воткнул в вену Профессора иглу и набрал в шприц немного крови. Мещерский дернулся.
– Что вы делаете?!
Закончив, мужчина опустил рукав рубашки Профессора и застегнул пуговицу. На ткани мгновенно проступило кровавое пятно.
– Сколько времени я здесь?
Охотник молчал.
– Пожалуйста, ответьте!
Лязгнула тяжелая крышка люка. Мещерский остался один.
В помещении эксперимента горел приглушенный свет, тихо звучала успокаивающая мелодия.
Татьяна открыла глаза. Снова ночной кошмар. Каждую ночь, все эти двадцать лет.
Катя и Сергей Аркадьевич спали, кровать Андрея пустовала. Татьяна встала, прошла в ванную, стараясь не шуметь. Ее била мелкая дрожь. Обычно Таня принимала по одной таблетке в день, но здесь уровень ее тревоги зашкаливал. Поэтому она утроила дозу, игнорируя побочку.
Татьяна зашла в кабинку, высыпала в ладошку горстку таблеток. Ее спокойствие, настроение и продуктивность зависели от сертралина[1] многие годы. Она не раз пыталась от него отказаться, снижала дозировку до одной восьмой таблетки, но каждый раз срывалась. Принимать начала не ради себя, а ради своих подопечных в кризисном центре. Потому что была нужна им.
Последние пару недель Татьяна возглавляла протестное движение против Виталия Кирсанова, местного чиновника и детского омбудсмена. Его обвиняли в убийстве собственного сына и растлении воспитанников подшефного детского дома. Судебный процесс был громким и широко освещался в СМИ. Прошел слух, что благодаря статусу и связям Кирсанову могут дать всего восемь лет, и город накрыло волной возмущения.
Поэтому, когда к Татьяне обратилось местное издание за комментариями, она со свойственной ей прямотой обвинила в преступлениях не только Кирсанова, но и нескольких местных чиновников. Она была уверена, что в области действовала целая сеть влиятельных педофилов, и жаждала расправы. Директрисе кризисного центра инициатива подчиненной не понравилась.
– Таня, мать твою! – кричала начальница. – Это дело одного Кирсанова, одного! И его вина доказана. Теперь ты всю мэрию на уши поднимаешь? У меня сегодня с утра звонки из департамента, меня чихвостят в хвост и в гриву!
– Сядет он один, а остальные? Он не один детей трахал!
– Нельзя обвинять людей на основании догадок! Причем таких людей! Наш центр – дотационный. Нам мэрия помогает, если ты забыла!
– Понятно… – многозначительно протянула Татьяна.
– Что тебе понятно?!
Татьяну душил гнев. Она презирала эти подковерные игры и унизительное чинопочитание, поэтому намеревалась идти до конца.
– Таня, ты знаешь, тебя здесь очень ценят. Я закрывала глаза на многое. Но это – перебор. Ты всех нас подставляешь.
– Кирсанов сядет, и о нем забудут все через полгода. А остальные как? Так и будут развлекаться! Ты что, не понимаешь? Нужно орать, кричать, что-то делать! Сейчас, сегодня!
Начальница присмотрелась к Татьяне: челюсть непроизвольно двигалась, как на шарнирах, плечи подергивались.
– Ты что, опять на таблетках?
– При чем тут это?
– При том, что я тебя уже предупреждала…
Татьяна заходила по кабинету:
– Значит, пока нужно было людей на митинги собирать, по трое суток без сна в типографии торчать – никого мои таблетки не смущали. А теперь, значит, смущают. Знаешь, что? Иди ты на хер, Лена!
Начальница вздохнула. Как она устала от этих борцов за справедливость…
– Значит, так, Николаева. С этого дня ты в неоплачиваемом отпуске. И чтобы ни на митинги, ни на пресс-конференции не совалась, поняла меня? Придешь в себя – поговорим.
Татьяна злобно смотрела на директрису:
– Попользовались и выкинули, значит? А дети как же?
Начальница села за стол, уткнулась в папку с документами, демонстрируя, что разговор окончен. Татьяна скинула со стола стопку агитационных листовок и выпалила:
– Ну и целуй дальше жопы своей мэрии!
Татьяна вышла, хлопнув дверью. Со стены упала почетная грамота за вклад в развитие социальной сферы города с подписью мэра.
От удара в дверь Татьяна вздрогнула и уронила в унитаз весь запас сертралина. Таблетки таяли на глазах. В дверь заколотили.
– Таня, открой! – похоже, у Кати опять истерика.
Татьяна преодолела брезгливость, облизала с ладоней остатки растворившегося препарата и поспешила на крики.
– Я пытался ее разбудить… – горько объяснился Андрей перед всеми в гостиной.
Катя опустилась на колени перед Наташей и закрыла рот рукой. Золотая рыбка выпрыгнула из своего аквариума, сделала в воздухе сальто и нырнула обратно. Когда она вошла в воду, прозрачная жидкость всего на секунду окрасилась в серый грифельный цвет. Никто этого не заметил…
– Может, она просто в отключке? – Платон растерянно смотрел на остальных. – Или вообще разыгрывает нас!
Татьяна окинула Платона презрительным взглядом и обратилась к Андрею:
– Рассказывай.
– Мы поговорили… – растерянно вспоминал Андрей. – Когда шел обратно, она…
– Она не дышит?! – словно очнувшись, спросил Рома.
– Она мертва, – тихо сказал Андрей.
Рома направился к выходу.
Кате вдруг стало очень холодно.
– Ей, наверное, нужен врач? Нужно позвать врача, – Катя пыталась растереть онемевшие пальцы.