Анастасия Логинова – Пепел золотой птицы (страница 15)

– Нет-нет, – тотчас возразил Кошкин, – клянусь, я беседовал с этой женщиной лишь дважды. Оттого сам не понимаю, чего от меня хотят. К тому же я вовсе не уверен, что автор сих писем – один и тот же человек. Быть может, в первой записке, та, что с угрозой, говорится о ком-то другом. О вас, возможно.

– Обо мне?! – и того больше изумилась Соболева.

Кошкин пожал плечами:

– В Зубцове многим, я полагаю, известно, что мы с вами давно знакомы. А также видели, как мы весьма долго говорили на балконе в день именин Ольги Ивановны. Кто-то мог даже услышать наш разговор или часть его. Я не знаю, кто это написал, Александра Васильевна, и с какими намерениями, но посчитал, что вас это тоже касается. Если сей безумец ревнует вас ко мне, то, разумеется, рассчитывает на некую взаимность… Возможно, он уже предпринимал попытки ухаживать…

– Ухаживать? За мной?! – Соболева вдруг начала краснеть и заговорила торопливо, сбивчиво: – вы очень смущаете меня этим разговором, Степан Егорович, прошу, не нужно… и вы не правы, уверяю! Да, тогда на балконе я была крайне несдержана и говорила, быть может, слишком громко… но нет, я не думаю, что речь в записке обо мне. Это безумие! И разумеется, за мною никто не ухаживает!

Кошкин не перебивал, позволил высказаться. Лишь когда она замолчала, заметил:

– Не хочу смущать вас еще больше, но кому как не мне знать, что наблюдающему со стороны любовный интерес одного лица к другому бывает куда заметней. Досадно, что вы не придали значения, но на том вечере за вами наблюдал и младший Агафонов – простите, не знаю его имени, и Алексей Громов. И о господине Воробьеве не стоит забывать.

– Кирилл Андреевич тоже здесь?! – ахнула Соболева.

– Нет, – помолчав, заверил Кошкин. – Насколько мне известно, по крайней мере.

– В любом случае, – рассуждала Соболева, рассеянно перебирая гриву своей лошади, – даже если бы Кирилл Андреевич приехал в Зубцов… он не способен на столь безумные угрозы! Мне жаль, что вы в ссоре… из-за меня – но это не он! Федя Агафонов совсем юн… ему и двадцати лет еще не исполнилось. И мы всего несколько раз беседовали… Ну а Алеша… Алексей Игнатьевич – это просто невозможно! Да, мы немного переписывались… и прогуливались однажды, – она невольно улыбнулась и почему-то снова покраснела, – но он тоже не мог написать этих писем! Мы говорили лишь о его учебе в Сорбонне, уверяю!

Кошкин выслушал с большим вниманием. И если Воробьев его подозрений действительно не вызывал, то ни «Федя», ни «Алеша» не обнадеживали.

– И все же я очень прошу вас быть осторожней и осмотрительней в знакомствах, Александра Васильевна, – хмуро сказал он. – Право, я благодарен вам, что вы нынче приехали, но вам не стоило этого делать. Никто и впрямь не знает, где вы? А что Татьяна Ивановна? Это ведь ее двуколка?

– Никто не знает, где я, – заверила Соболева, – я и Тате не говорила, куда еду, сказала лишь, что хочу потренироваться в управлении лошадьми. Я ускользнула совсем рано – у нас еще спали.

– Вы очень сблизились с Татьяной Ивановной, как я заметил…

– Да, – не отрицала Соболева, но тут же оговорилась, – впрочем, о вас мы не говорили, о том не беспокойтесь: я нарочно за собой следила. Тата все больше расспрашивает про Европу и Венецию. Они с Анатолем провели медовый месяц когда-то на французском побережье – нам есть, что обсудить.

Кошкин сделал вид, что поверил. Хоть и теперь не сомневался, что именно Соболева пусть ненароком, но обмолвилась о некоторых фактах его биографии, который Татьяна позже использовала в своих предсказаниях. Кто, если не Соболева? Но заострять внимание он не стал. Повторил, стараясь достучаться:

– И все же будьте осторожны. Есть большая вероятность, что хотя бы один из авторов записок находится в доме Тарнавских. Или же бывает у них достаточно часто. Сами посудите: во втором письме прямо говорится о Татьяне, а первое мне передали на пороге ее дома. Признаться, я надеялся, что, быть может, вы узнаете почерк.

Соболева пробежала по строчкам глазами еще раз, уже куда сосредоточенней. Но печально покачала головой:

– Нет, увы… но я мало присматривалась, кто как пишет. Если бы вы позволили взять мне эти письма с собой, то я могла бы попытаться сверить.

Кошкин не спешил запрещать. Но и погружать ее – гражданское лицо, девицу – в самое что ни на есть расследование, считал мерой до крайности отчаянной. Тем не менее Соболевой опять же не мешало б знать, что дом для проживания в Зубцове она выбрала совершенно неподходящий. Посчитал нужным сказать:

– Александра Васильевна, вслед за угрозами этот безумец сделал еще кое-что. Во флакон с лекарством, которое принес Сапожников для Его сиятельства, кто-то добавил цианистый калий. Сделали это, скорее всего, снова в доме Тарнавских – более Сапожников никого не посещал вчерашним днем.

Соболева ахнула. Она определенно знала, что такое цианистый калий. Тотчас спросила:

– Вы так и не сказали, что с графом? Он жив?..

– Жив, слава богу. Однако теперь я с графом практически неотлучно. И вам от души советовал бы не сверять почерки, а уехать в Петербург – чем скорее, тем лучше.

– Я так и поступлю, не сомневайтесь, – ответила на это Соболева. – Уже и билеты куплены.

Однако она поджала губы, как человек, уже все для себя решивший и, теперь не спрашивая Кошкина, убрала оба письма в свой ридикюль.

– Дайте мне два дня: я попытаюсь понять, кто мог написать письма и подлить яд. Встретимся в пятницу здесь же, Степан Егорович. А в субботу я уезжаю.

– Можете попытаться разузнать о почерке, но яд – не вздумайте! – возразил Кошкин. – Это была самая что ни на есть попытка отравления. Станете расспрашивать о яде – убийца может посчитать, что вы опасны.

Он уже желал, что сказал все Соболевой…

– Не бойтесь, – улыбнулась она, – я всегда осторожна, даже излишне порой… и уж точно всегда незаметна. Моя собственная горничная пугается и вздрагивает, когда обнаруживает, что я сижу в комнате, где она уже четверть часа как убирает, думая, что одна. И шаг у меня совершенно неслышный: батюшка не любил, когда я ему мешала.

Кошкин снова попытался возразить – но Соболева, не позволила себя перебить. Договорила:

– Я знаю, что сами вы поехать в Зубцов не можете из-за страха за Его сиятельство. И написали мне лишь потому что более обратиться не к кому… И я сделаю, что смогу, я постараюсь. Не подумайте только, будто я делаю это в надежде, что ваши чувства изменяться, или что я хочу обязать вас в чем-то. Вовсе нет! Да что там – я, наверное, еще до того разговора на балконе знала, что именно и как вы ответите… Не настолько я наивна все же. Однако я рада, что призналась вам. Меня теперь несколько смущает ваше присутствие рядом – зато, когда вас нет, я теперь чувствую себя даже свободней, чем прежде! Нет больше глупых надежд и сомнений. Уж поверьте, были в моей жизни разочарования и посильней, чем ваш отказ. Понимание, что тебя ненавидят собственные братья, и что родной отец едва терпел… – она вымученно улыбнулась, – это куда больней, чем невзаимная влюбленность. Ваш отказ я переживу, будьте уверены. Я только жалею, что обидела Кирилла Андреевича – что обнадежила его напрасно. И что вы поссорились из-за меня. Это мне особенно горько – вы оба мне так помогли когда-то, спасли… Доставлять вам неудобства это последнее, чего я хотела бы. Оттого и чувствую, что обязана вам помочь теперь.

– Вы совершенно никому ничем не обязаны…

– Это не так, – мягко возразила Соболева.

А после они оба дернулись – на открытой поляне, где не было ни единого человека, кроме них, вдруг раздался отчетливый громкий хлопок. Будто крышка где-то стукнула. Звук исходил от двуколки Александры Васильевны.

Кошкин приблизился.

Обычно у таких двуколок не было багажного отсека – но у этой был. Совсем небольшой ящик за сидением. С деревянной крышкой.

– Мышь! – вскрикнула Соболева.

– Да нет, крупноват для мыши…

Не рассуждая более, Кошкин подошел и откинул крышку.

Внутри, свернувшись в три погибели, и щурясь яркому свету, сидел мальчик. Мальчишка лет шести-семи – светловолосый, чумазый, в порядком разодранной рубахе и потертых штанах. Босой.

– Да здесь не мышь, Александра Васильевна, а заяц, – хмыкнул Кошкин от неожиданности. Оглянулся на Соболеву – но та и сама изумлена была до крайности. Спросил: – ты откуда взялся, заяц? – опешил Кошкин.

– Я не заяц! – бойко запротестовал мальчишка.

Потер заспанные глаза. Притих, когда Кошкин взял его подмышки поставил на траву. Мальчишка был до того худым, отощавшим, что каждое ребро прощупывалось под рубахой: Кошкин в самом деле побоялся тому сломать что-то ненароком.

– Ночью под крыльцом мокреть стало, дождик-то капал, – объяснял пацаненок, тоже рассматривая Кошкина с большим любопытством. – Я и юркнул к лошадкам. Тепло у них, солома мягкая, спать хорошо. Токмо там ходили всё да шептались – я и залез вот, чтоб не выгнали… Проснулся уж по дороге, а прыгать побоялся. Высоко!

Соболева выслушала рассказ с ужасом в больших карих глазах и прикрыв ладонью рот. Покачала головой:

– Конечно высоко, еще бы… на сидение иди – к матери отвезу.

– Нет у меня матери, – насупился тот. – Кашляла, кашляла, а потом померла. В воскресенье дело было – колокола звонили громко.

– А отец? – спросил Кошкин.

– И отца нет. Он тоже кашлял, еще в городе помер.