Анастасия Леманн – Сводные. Свободный Мерзавец! Хочу тебя (страница 2)
Малыш испуганно вжался в холёную мать, и красивое лицо Лейлы исказилось неприязнью. Она ненавидела и меня, и Натусика, это было написано на её лице крупными, несмываемыми буквами.
— Вот именно, ребёнка не пугай, — холодно процедила она. — Это его дом, между прочим, и он твой законный сын. А этих ты мог пристроить куда угодно, Яр. В другое место. Зачем ты притащил их сюда?
Она подхватила сына на руки и стремительно вышла из-за стола, цокая каблуками по плитке. Я сидела с идеально прямой спиной и кожей ощущала тяжёлый, презрительный взгляд парня. Какие у него ледяные глаза. Вроде ведь всё при нём: родители при больших деньгах, сам красив, здоров, молод. С такими деньгами девушки должны виться вокруг роем. Откуда же в нём столько чёрной злости. Неужели в детстве так сильно недолюбили, что теперь он мстит за это всему миру без разбора.
— Слушай, а ты чего не ешь? — снова подал он голос. — Вилка в левой, нож в правой. Или мамка дома не научила, как приличные люди едят?
Это было уже слишком. Я вскочила раньше, чем успела о чём-либо подумать, и с размаху влепила ему пощёчину. Звонкую, на всю гостиную.
— Моя мама в могиле, — отчеканила я, глядя ему прямо в его пустые глаза. — И не смей, ублюдок, открывать о ней свой поганый рот. Ты её следа на земле не стоишь.
Он вскочил в ответ, опрокинув стул. Щека стремительно наливалась багровой краснотой. По его ошарашенному лицу было видно: его впервые в жизни кто-то посмел вот так публично поставить на место.
— Ты пожалеешь об этом, чучело, — выдавил он сквозь зубы.
— Уже жалею, что родилась в одном мире с такими, как ты, — ответила я и села обратно.
* * *
Вечером я сидела на полу детской и смотрела, как Малышка возит по ковру свою единственную старую куклу. Мама целый год потихоньку откладывала на этого пупса, копила с зарплаты, отказывая себе. Светящихся единорогов и модных кукол, о которых сестра робко мечтала, мы тоже не могли себе позволить. Не всем выпадает родиться с золотой ложкой во рту, как этому Дане.
Мне было пятнадцать, когда в наш забытый богом посёлок приехал с проверкой его отец. Увидел маму, и закрутилось. Мне это страшно, до слёз не нравилось. Я слишком хорошо знала свою маму, добрую, мечтательную, безнадёжно доверчивую. А по посёлку тут же поползли липкие слухи, что приезжий-то женат. Что попользуется местной учительницей и укатит обратно в свою столицу.
Мама очень сильно переживала, когда он уехал, не сказав ни слова. А потом её начало мутить по утрам. В маленьком посёлке ничего не утаишь, скоро стал заметен живот, и не обсуждал её разве что ленивый. Я кидалась на её защиту с яростью молодой собаки, готова была заткнуть рот любому, кто открывал его в мамину сторону.
Через девять месяцев на свет появилась Малышка, наше общее солнышко, наша радость. Мы были счастливы так, будто весь мир принадлежал нам двоим, точнее уже троим. И плевать было на пересуды за спиной.
* * *
Несколько лет мы прожили по-настоящему хорошо. Мама работала в школе, я училась, успевала по дому и забирала Натусика из яслей, и все там в ней души не чаяли. А когда сестре исполнилось два, мама встретила его. Владимира.
Он много курил дешёвые сигареты, любил крепко выпить и был полной, абсолютной противоположностью тихой, светлой Жене. Как он сумел усадить её за рюмку, не понял никто в посёлке. Скромная учительница начальных классов покатилась под откос с пугающей, неправдоподобной быстротой. Чего я только не делала: умоляла, плакала, выливала водку в раковину, прятала бутылки по сараям. Приходили даже из органов опеки, составляли акты, но и это ровным счётом ничего не изменило.
А потом случилось то страшное, о чём я до сих пор не могу вспоминать без дрожи. Отчим стал ко мне приставать. Я в тот же вечер всё рассказала маме. Она долго молчала, только смотрела на меня странным, виноватым, потерянным взглядом. А когда я вернулась домой с фермы, где подрабатывала после уроков, я нашла её на кухонном полу. Без сознания, в крови. Скорая ехала из райцентра больше часа и не успела. Мама умерла от внутреннего кровотечения. Её забил насмерть тот, кого она сама, по доброте и слабости, впустила в наш дом и в нашу жизнь.
— Дина.
Я вздрогнула всем телом и подняла глаза. Передо мной стоял Ярослав Владимирович. На его усталом, помятом лице лежала тень настоящей, неподдельной боли.
— Дина, нам нужно поговорить. Это очень важно. И прости меня. За всё прости, девочка.
Я молча кивнула и покосилась на Малышку. Сестра играла, ни о чём не подозревая, и до сих пор по нескольку раз на дню спрашивала, когда же приедет мама. А мама не приедет уже никогда. И я не знала, какими словами однажды придётся ей это объяснить.
* * *
ГЛАВА 2.
Сука. Противная белобрысая крыса. Ненавижу.
Я молотил по тяжёлой груше со всей злости, на какую был способен, и видел перед собой её серые, с холодным голубым отливом глаза. Красивая, чёрт бы её побрал, этого не отнять. Но посмела при всех поднять на меня руку. Ещё не родилась на свет та, что поднимет на меня руку и не пожалеет об этом до конца дней. Я прищурился, сжал кулаки в перчатках до хруста в костяшках. Кто она вообще такая, эта деревенская приблуда. Никто. Пустое место. Я ей устрою такую жизнь, что она сама взвоет и попросится обратно в свой свинарник.
— Ты со мной сегодня или как?
Тимур, мой лучший друг с самого детского сада, привалился плечом к стене и лениво следил за мной. Лицо у него было кислое, недовольное.
— А чего она вообще с нами потащится? — Он скривился. — Ты прикалываешься, что ли?
— А куда я денусь. — Я опустил руки, тяжело дыша. — У отца на дне рождения она будет торчать, как родная. Мы же теперь, мать его, одна большая счастливая семья. Так что и эта лохушка должна быть.
— Слушай, чел. — Тимур понизил голос, оглянувшись на пустую раздевалку. — У тебя батя нормальный мужик, реально нормальный. Может, не стоит его так злить? Ты вообще хоть примерно представляешь, во что мы влезем, если что-то пойдёт не так? Это тебе не лимонад в стакан плеснуть.
— Зассал — так и скажи прямо. — Я смотрел на него в упор. — Вроде лучшие друзья с песочницы, а ты меня сливаешь при первом же удобном случае.
— Это уже за гранью, Даня. Прекрати. Приди в себя. Что она тебе вообще такого сделала, объясни?
— Найду того, для кого это не за гранью. Желающих хватает.
Тимур только головой покачал и отвернулся. Он не понимал. Никто не понимал. Внутри у меня всё клокотало, и я сам не до конца разбирал, откуда в этом столько ярости.
Я сдёрнул перчатки, накинул на шею полотенце и пошёл к выходу. У дверей зала чуть не сбил с ног Настю. Пловчиха из соседней секции, красивая, гибкая, всё при ней. Мне сейчас позарез нужна была разрядка, и я понимал это всё яснее. Постоянной девушки у меня отродясь не водилось, не тот характер, а случайные клубные знакомства давно осточертели своим однообразием.
— В душ собралась? — Я нагло облокотился о косяк, перегораживая ей дорогу.
Настя на секунду растерялась, потом улыбнулась, поправила влажную прядь. Тёмные волосы, яркие губы, уверенный взгляд. А я, как назло, опять некстати вспомнил ту белобрысую змею, которая влепила мне пощёчину при полном столе.
Злость снова поднялась откуда-то из глубины, кровь застучала в висках. Я и сам не понимал, что со мной творится в последние дни.
— В душ, — спокойно подтвердила Настя и чуть склонила голову набок.
Хороша. Очень хороша. И никаких тебе сложностей.
Я всегда обращался так со всеми, без единого исключения. Меня искренне не волновали ничьи чувства, желания, обиды. Я был таким, и меня это вполне устраивало. Даниил Лазарев, или просто Лазарь, как звали меня немногочисленные друзья и многочисленные завистники.
* * *
— Даня, можно тебя на минуту? Это важно. Остановись, пожалуйста, на два слова!
Меня перехватил уже в коридоре Павел Петрович, наш бессменный тренер. Хороший, в сущности, мужик, но вечно лез не в своё дело со своими бесконечными нравоучениями о пользе режима.
— Слушаю вас, Павел Петрович. — Я остановился, всем видом показывая, что тороплюсь.
Он тяжело, с присвистом вздохнул.
— Даниил, скоро чемпионат. Серьёзный, отборочный. Твоя кандидатура выдвинута первой. Может, обойдёмся это время без алкоголя, без драк по барам и ночным клубам, а? Тебе сейчас нужна форма, как никогда.
— Я и так в лучшей форме, вы же видите.
— Пока да. — Он смотрел на меня устало и проницательно. — С таким режимом долго не продержишься, поверь старику. Что у тебя стряслось-то, сынок? На тебе лица нет последнюю неделю.
— Павел Петрович, вы прекрасный тренер. Лучший. — Я заставил себя улыбнуться. — Но лезть мне в душу не надо. Там нет ничего интересного. Прошу прощения, я опаздываю.
Я развернулся и пошёл к раздевалке, а самого ощутимо потряхивало изнутри. Ничего у меня не стряслось. Просто меня когда-то родила несчастная, измученная женщина от холёного кобеля, который изменял ей всю их совместную жизнь, а под конец ещё и нагулял ребёнка на стороне, в каком-то богом забытом посёлке. Мудак. И сам не знаю почему, но я ненавидел его всеми фибрами души, хотя по бумагам и по крови был обязан ему всем.
* * *
Когда Тимур уехал на своей машине, я вернулся в сад нашего загородного дома и сел на ступеньки веранды. Поднял глаза на её освещённые окна на втором этаже. И долго, сам не понимая зачем, смотрел на жёлтый прямоугольник света.