Анастасия Коваленкова – Не держите небо (страница 8)
Тогда я ничего не стала отвечать. Разве с сердитым человеком стоит спорить?
Но потом задумалась над этими странными словами.
Ну да, верно. У Франции – француз, у Италии – итальянец… А у России – русский. Это ведь и впрямь – имя прилагательное.
Но ничего обидного я в этом не вижу. Потому что это – правда.
Мы и впрямь прилагательные к нашей родине.
А просто мы никак без страны. Куда мы без существительного, без нашего существа?
Сама я – только прилагательное к России.
Я прилагаюсь к её красоте, и к её беде тоже. Всей собой прилагаюсь.
Я прилагаюсь к русскому заснеженному полю, к разговору мужиков у заглохшего трактора, к шуму рыночной площади Переславля-Залесского, к надвременному взгляду церковных куполов – глядят они поверх голов наших вдаль, на Россию.
Я – прилагательное счастливое. Если бы не было у меня моего главного существительного, моей страны, кого бы любила, кого рисовала, о ком бы писала свои слова?
Не всегда я ясно чувствую своё приложение к России. Живёшь себе внутри, копошишься муравьём…
А сейчас это очень внятно. Потому что я, так же как все-все люди страны, чувствую свою связь: мне самой больно от бед страны. И новые заботы – они у нас у всех одинаковые. Это заботы России.
И рюкзак жизни у каждого стал не лёгким сейчас.
Но он у всех прилагательных такой теперь.
От этого бодро мне нести рюкзак житейский. Значит, я – уж точно часть России, раз чувствую плечами её вес. Очень серьёзное это чувство.
Потому что мы, прилагательные, Россию несём.
Во времени несём, вперёд.
Вместе нести – не обидно, а радостно.
Привет мой вам – дорогие прилагательные к любимому существительному!
Сила слова
Когда мне говорят «Доброго!» или «Приятного», главное ощущение – мне неприятно. Задумалась…
Думала долго. Думала я о своём отношении к слову новому, к новым выражениям.
Из-за своей профессии писателя я очень чутка к звучанию слова. К тому, что оно несёт, какое чувство рождает.
Вот появилось новое слово «прикольно». Когда девушка, глядя на живопись Левитана, говорила «прикольно», мне сразу становилось жаль девушку. Но потом «прикольно» заняло своё место: приносит мне ученик задание, оно сделано решительно, лихо, вроде неплохо… но поверхностно. И я говорю: «Ну что, прикольно!» И он понимает. Слово встало на место.
Я радуюсь новым точным словам, люблю яркие вульгаризмы, выразительную неправильность губернского говора. Я гостеприимна к слову.
Что же с теми-то двумя не так? А вот что.
Когда человек говорит «Доброго дня», «Доброе утро», он проявляет ко мне внимание, он желает мне добра, он тратит себя на чувство, пусть из вежливости, пусть немного, но тратит.
Когда мне говорят «Доброго!» – мне говорят о том, что пожелать положено, но тратить на меня два слова НЕ БУДУТ. Мне это прямо передают. «Сама додумай, чего там доброго».
И это – главное чувство, исходящее от такого пожелания.
Если вам жалко сказать человеку два хороших слова – промолчите!
Или скажите одно полноценное «Здравствуйте».
За ним, за «Здравствуйте», нет вывески «два слова – больно жирно». Но не убивайте посылаемое слово. Вы же всю суть хорошего чувства УБИВАЕТЕ! Что вам, жалко лишнее слово мне сказать?
Как не стоит одевать любую модную одежду только потому, что все одели, так же, мне кажется, не надо говорить слов, потому что так все стали говорить. Давайте будем самобытными. Давайте будем слушать нутро слова, пожалуйста.
Пожелайте мне: «Приятного аппетита», скажите мне: «Доброго дня». Или промолчите, прошу вас. Промолчав, вы хотя бы не унизите себя.
Внимательно слушайте то, что вы говорите человеку. Не бросайте слова.
Слова обладают огромной силой. Она ваша, эта сила, не забывайте. Прошу вас.
Вверх по склону
Как часто так бывает: провалишься в житейскую яму, возишься, стараешься, никак не выберешься. Отчаешься совсем. И просишь у Бога – выведи! Помоги!
Страшна такая богооставленность! Кажется, ну вот и всё: сама не смогу, бросил Он меня, пропадаю.
Чем это заканчивается – пока не скажу. А расскажу вам историю из детства.
Было мне лет пять. Мой папа учил меня на лыжах ходить. Получалось конечно же плохо. Я устала, замёрзла, палки болтались, руки внутри варежек сжала в кулачки, от холода…
Мы съехали в глубокую яму, теперь я знаю, он это сделал специально. Он учил.
Папа пошёл вверх по склону, «ёлочкой». «Давай!» – сказал он, обернувшись, уже на гребне.
И я полезла вверх. Я не умела. Я съезжала обратно, падала. Я заплакала.
Папа объяснял, как надо – «ёлочкой». Показывал, но ко мне не спускался. Я была в отчаянии. Упала в снег, запуталась в лыжах да палках, разрыдалась.
Отец поглядел на меня строгим взглядом, сказал: «Я пошёл». И исчез. Вот тогда настал уже полный ужас. Вылетела я из этой ямы пулей! Вмиг научилась «ёлочкой»!
А папа, оказывается, стоял в двух шагах, просто снизу не было видно. Он понимал, что ему надо отойти, чтобы я – следом за ним. Конечно, знал, что метнусь вверх, чтобы нагнать.
И, увидев его, я была счастлива. Счастлива тому, что он меня не бросил, тому, что смогла сама вылезти! Всё я поняла тогда. И отец мой, помню, так улыбался… Как счастливый отец.
А вот теперь вернусь к нашим житейским, взрослым ямам.
Кажется мне, нет, не кажется, а уверена: Бог поступает точно так же.
Никогда не бросает Он нас. А любя, заботясь, хочет научить – чтобы сами справлялись, чтобы возрастали в жизни. Подскажет раз, другой. Видит: всё ноем, всё никак, – отойдёт. Но только чуть-чуть, только чтобы мы себя проявили, научились, а не на Нём висли. Есть в том большой смысл.
Выскочив из такой ямы, испуганные, но всё же сами, чувствуем мы, что Бог теперь рядом. И очень важное осознаём: ничуть Он нас не бросал, просто поверил, что сможем. А мы – сумели. Сумели, заметьте, бросившись именно в сторону Бога, вверх по склону. Так же как я тогда, маленькая, взлетела из ямки – вслед за отцом.
Доверяя Божьей мудрости, нам нужно учиться из ямок выбираться самостоятельно. В ту сторону, вверх!
Я вот всю жизнь учусь, этой самой «ёлочкой».
Кривовато получается, но лезу я, Господи. И точно знаю, что Ты опять стоишь сразу за гребнем, только мне Тебя порой со склона не видно. А склон этот сложный, но прекрасный.
Анемоны
На улице, на верёвке, на ветру машет крылом замёрзшее полотенце. А из окна на него глядят мои анемоны.
Эх, в том-то и дело, что это теперь они на него из окна глядят. А вчера сами были там, окаменевшие от холода.
Не уследила я за весенней погодой, не прикрыла клумбу, вот так и вышло, что в одну ночь стужа пришла да всё поморозила.
И застыли бутончики моих цветов. Даже от ветра не шевелились, торчали бесцветными прозрачными статуэтками.
Мелькнула у меня идея: а если отогреть? Потихоньку-помаленьку, осторожненько? А вдруг?
Выкопала я их, похожих на сосульки.
Сперва положила между форточками, открытой и закрытой, почти снаружи.
Через час – в сени перенесла, там уж потеплее. Лежали на лавке, в темноте, без сознания ещё.