Анастасия Командор – Вороны вещают о смерти (страница 23)
— За что? — по-прежнему пусто и бесцветно откликнулся кузнец. — За то, что Макошь сберегла сына, но не сберегла жену? За то, что ни один из оберегов, какие я делал для Зоряны собственными руками, не сработал? Или за то, что кто-то проклял село? — Наши взгляды встретились, и в его глазах я прочитала запрятанную глубоко скорбь. — Я буду злиться, когда найду на кого.
Внутри все сжалось, скрутилось под невидимыми холодными пальцами. Я помолчала немного и тихо спросила:
— А как это произошло?
— Не знаю. Ночью, наверно. Просто не проснулась утром — и все. — Отчаяние вырвалось наружу вместе с этими словами. Бушуй сжал кулаки и обернулся к костру. — Она была здорова, Огниша. Думала, как провести следующий день. Хотела посмотреть, как Млад впервые на лошадь сядет… Она только что была… А теперь — все. Я не знаю, Огниша. Так не должно быть.
— Да. Да…
Одно общее горе. Сейчас нам не требовалось много слов, чтобы понять друг друга. Хотелось обнять Бушуя, показать, что он не один. Но не стала. Могли неправильно понять. Так и стояли, в молчании глядя на рвущееся к ночному небу пламя, а за нашими спинами люди пели о весёлых пирах на той стороне под стук ложек и бодрые звуки гуслей.
— Я найду того, кто за смерть жены в ответе, — мрачно пообещал кузнец. — Но после. Сегодня не будем горевать. Ради нее. Так что пойдем и выпьем меду, и споём со всеми. Почтим Зоряну доброй стравой. Наверно, она уже ждёт нас за столом.
Я взглянула на Бушуя. Ни ему, ни мне сейчас кусок в горло не полез бы, но пировать нужно. Сегодня мы делали все не для себя, а для Зоряны.
— Ты прав, кузнец. Пойдем.
Люди уже сидели на лавках и бревнах в свете горящих факелов, пили брагу и мед из глиняных кружек. Стол был заставлен яствами, какие по обычаю готовили на пир по умершему — страву. Были здесь закрытые пироги с рыбой, с яйцом и зеленью, блины, сладкий творог и кисель. А во главе стояли нетронутыми плошка с едой, кружка и ложка — для Зоряны.
Когда мы подошли к остальным, старейшина поднял вверх кувшин с широким горлом, произнес:
— Сыта́ — по глотку на каждого, чтобы Зоряну не мучила жажда на пути к долине Предков.
Доброгост отпил сам, после передал Бушую, а он следующему, пока каждый не сделал по глотку сладкой медовой воды. Затем старейшина потянулся к большой деревянной миске, доверху наполненной коливом.
— Коливо — по ложке на каждого, чтобы Зоряна не чувствовала голод на пути к долине Предков.
Снова он первым отведал кушанье, после передал Бушую. Я тоже зачерпнула полную ложку и запихнула в рот. Сладкая каша из ячменя с медом, орехами и маком показалась безвкусной. Проглотила ее почти не жуя.
Следом старейшина взял большое блюдо с блинами, сложенными вчетверо и политыми маковым молоком и медом.
— Ешьте и пейте, и помните, что жизнь и смерть ходят по кругу.
Когда каждый взял по блину, заиграла новая мелодия. Мы пели про солнце, как оно совершает круг и проходит по всем трём мирам: Прави, Яви и Нави, и как душа идёт следом за ним.
Я сидела в стороне и безучастно подпевала. Потом, когда стали вспоминать жизнь Зоряны, молчала. Никак не могла заставить себя улыбнуться и тоже припомнить что-то хорошее. Мысли занимали слова матушки. Не хотелось верить, что она права, но вина уже прочно укрепилась в душе. Было ли у меня вообще право здесь находиться?
Бушуй тяжело опустился рядом и протянул кружку.
— За нее.
Я отпила и поморщилась. Сладковатый с привкусом брожения и ягод мед сразу ударил в голову. На особые события его делали крепким. Пожалуй, был в этом смысл. Люди пили, и так им делалось проще. Они могли веселиться, когда хотелось горевать.
___________
Глава 14. Новое всегда страшит
Как ни старалась, веселиться вместе со всеми не получалось. Я уже отведала и крепкого меда, и браги, но тяжёлые мысли все не желали покидать голову. Кажется, стало лишь хуже. Шутка ли: услышать, как собственная мать обвиняет в смерти родной сестры?!
Народ скоро начал кидать косые взгляды на мое хмурое лицо, поэтому просидела до момента, когда уход не покажется неуважением, и поискала глазами матушку. Она тоже была не слишком весела.
— Я ухожу.
— Уходи, — бросила она, не оборачиваясь.
Снова кольнула обида. Казалось, за последнее время я уже привыкла к ее холодности и отстранённости, а иногда и тихой злости, к ее не всегда справедливым укорам, но сегодня… Все это просто выбило из колеи.
— Сама доберешься до дома?
— Тут останусь до утра. Подожду, пока догорит костер. Соберу хотя бы пепел своей дочери.
Горе слышалось в ее голосе. Горе и бессильная ярость. Отчасти я понимала ее. Иногда проще пережить что-то, когда есть кого обвинить. Оставалось надеяться, что скоро это пройдет, и она не взаправду злится на меня. А ещё надеяться, что злиться не на что. Хотелось утешить ее и побыть рядом, но я знала, что она всегда предпочтет пережить горе в одиночку, чем поделиться им с кем-то, пусть даже с дочерью. Поэтому я оставила ее в покое и побрела прочь.
Голова гудела от шума чужих голосов, натянуто-веселых и хмельных, от дыма костров и от выпитого меда. Короткая прогулка до дома не помогла избавиться ни от звона в ушах, ни от тянущего чувства вины, ни от липкого беспокойства.
Я шла по колено в траве, совсем позабыв о том, что не стоит портить единственное праздничное платье. Сняла платок и очелье, и пряди свободно рассыпались по плечам и спине. Все равно ведь никто не видит. Ветер шелестел в кронах, пели сверчки, и где-то далеко кричали ночные птицы. Мир остался прежним, и все шло своим чередом, но почему-то теперь он казался мне чужим. Равнодушным и бесцветным.
Я остановилась на дворе перед входом в избу, бросила скомканный головной убор на лавку. Совсем не хотелось идти туда. Дышать затхлостью и соломой. Лежать, глядя в потолок в ожидании сна, который все равно не подарит успокоения, а лишь пробудит новую безотчетную тревогу. С почти болезненным удовольствием вспомнилась ночь, когда я впервые попробовала белый таленц. Сон на мягком ароматном мху в окружении деревьев — живых, а не рассохшихся бревен избы.
Вспомнился и Лихо, и древний дуб, в котором расположилось его убежище. Пожалуй, там мне было бы гораздо спокойнее, чем дома.
Я даже сделала пару шагов к лесу, но потом застыла в сомнениях. Стоит ли идти? Матушка и так уже достаточно сердится. К тому же, ее слова о нечисти зародили смуту в сердце. Мне нужны были ответы — любые, пусть даже самая болезненная правда. Но все же я никак не решалась сдвинуться с места.
Тихий двор, полосу бурьяна за оградой и первые деревья очерчивал тусклый свет луны. Вдруг во тьме между стволами зажглись огни. Крохотные, желтовато-оранжевые. Они появились из чащи и закружили у самой кромки Чернолеса. Через несколько мгновений я различила фигуру, темную и почти невидимую во мраке. Болотные огни вились вокруг, высвечивая то седые пряди, то зелёную мантию.
На душе вдруг стало тепло. Не настолько, чтобы забыть печали и обиды, но все же чуточку легче. Ноги сами понесли вперёд, между рядами чахлых посадок, по высокой колючей траве. Я остановилась в нескольких шагах у границы леса.
Напротив неподвижно стоял Лихо. Он не улыбался. Лицо его было печальным, полным сочувствия. Молча мы смотрели друг на друга, а потом он медленно, несмело протянул ко мне руку. Тонкие черные пальцы, едва видимые в окружающей тьме, зависли в ожидании, а я вдруг явственно почувствовала необходимость прикоснуться к ним, сжать в ладони и поверить, что не одна. А ещё знала, этого мне будет мало.
Глаза почему-то наполнились слезами. Совсем не хотелось показывать их. Я быстро преодолела оставшееся расстояние, обняла его и уткнулась лбом в плечо. Почувствовала через миг, как смыкаются осторожные руки Лихо на спине. Как он прикоснулся холодной щекой к моей макушке. Так трепетно и аккуратно, словно я была хрупкой маленькой птичкой.
Мы долго стояли в объятиях друг друга, холодных и теплых одновременно. Вокруг медленно танцевали огни под музыку ветра. Я тихо плакала, а он гладил по спине и волосам нежными пальцами. От него пахло лесом и сырой землёй, и сам он казался лесом. Это успокаивало.
— Что произошло, Огниша? — спросил Лихо, когда я перестала всхлипывать. — Неужели, тот мальчик?..
— Сестра, — выдохнула я, не поднимая головы от его плеча. — Моя старшая сестра.
— Мне жаль…
Он чуть крепче сомкнул объятия, и все вокруг снова замерло, погрузилось в тишину. Хотелось провести так всю ночь. В надежде, что боль отступит перед чем-то иным. Но я знала, что сколько бы времени ни прошло, она вернётся вновь.
— А почему ты здесь? — спросила хрипло и приглушённо.
Лихо печально вздохнул — его грудь поднялась и опустилась под моей щекой, и можно было даже услышать тихий стук сердца.
— Я почуял смерть прошлой ночью, и потом скорбь. Узнал твою среди многих.
Одной рукой он обнимал меня за плечи, а другой гладил по волосам. А мне в этот момент не нужно было ничего больше, только знать, что есть кто-то рядом. Кто-то надёжный и чуткий, кто понимает мою боль и готов разделить ее.
Но как бы ни хотелось, пришлось оторваться от мягкой мантии Лихо и его холодной груди. Разлепить уставшие глаза. Со вздохом я сказала: