Анастасия Князь – Лживые предания (страница 69)

На протяжении всей его речи в голове Морена звучало: «Что-то здесь не так». Хан не может позволить себе простить предателя и узурпатора, даже если тот его родная кровь. Если только он не был уверен, что план Модэ провалится на корню.

– Раз уж вы столь добры к племяннику, то поможете мне?

Если хан и удивился столь прямому вопросу, то не подал виду. Наоборот, он снова рассмеялся, на этот раз совершенно искренне.

– Нет, этого я не говорил. Но я отвечу на ваши вопросы, а взамен вы ответите на мой. Всего один мой вопрос взамен на любые ваши. Подходит вам такая сделка?

– Что вы хотите спросить?

– Я действительно могу стать мангусом?

Если бы в голосе Тимир-хана звучал страх, Морен не задумываясь ответил бы «нет». Но в мутных от боли глазах полыхнула надежда, а это уже было куда страшнее. Достав охотничий нож, который припрятал в голенище сапога, Морен продемонстрировал его хану и спросил:

– Позволите? Мне нужна лишь капля крови.

Мальчишка распахнул глаза от ужаса, перевёл взгляд с Морена на Тимир-хана. Тот медленно кивнул и даже поднял ослабевшую руку, холодно приказав:

– Уступи место.

Парнишка тут же вскочил, отошёл в угол, а Морен сел на освободившийся табурет. Взял ладонь хана в свою, перевернул её и сделал небольшой надрез. Тимир-хан даже не поморщился. Из раны неохотно потекла густая, но всё же алая кровь, а значит, не всё было потеряно. Но на всякий случай Морен развернул лезвие плашмя и прижал его к запястью хана. Ни ожога, ни следа не осталось от соприкосновения железа с кожей.

– Если боитесь, прикладывайте каждый день серебро там, где кожа особенно тонка. Начнёт жечь – дурной знак.

Морен отпустил руку хана, но тот сам вцепился в него, стиснув запястье до боли, силой удержал подле.

– Расскажите, каково это, – жарким шёпотом потребовал он. – Каково быть мангусом?

Его глаза горели безумным огнём, а изо рта несло гнилью. Как давно он умирал, разлагаясь изнутри, что так и не смирился со своей участью? Морену очень хотелось солгать, чтобы не нести в мир ещё больше страданий, но он решил поступить иначе.

– Вспомните самую сильную боль, которую вы когда-либо испытывали, – понизив голос, заговорил он. – Не ту, что ударяет вспышкой, а ту, что всегда с вами, каждый день и час. Она затмевает всё: ваши мысли, иные чувства, голос разума и долга. Есть только она, эта боль, которую ничем не унять. Сколько бы лет ни прошло, каким бы богам вы ни молились, что бы ни делали с собой и телом, она не ослабевает. Словно зубной зуд сводит с ума и толкает на безумные поступки. Разорвать руками любимую женщину. Содрать плоть с родного брата и сожрать его заживо. Умертвить собственных детей. Всё что угодно, лишь бы унять её. И что самое ужасное – это помогает. Но, утихнув на недолгий миг, она возвращается снова, с ещё большей силой. И так снова и снова, год за годом, век за веком… Такой участи вы для себя хотите?

Тимир-хан молчал долго, глядя пустыми глазами перед собой. Наверняка пытался представить, каково это, хотя он и сам жил с ежедневной болью, которая разрушала его тело изнутри. Наверняка он надеялся избавиться от неё, став мангусом, а в итоге Скиталец пообещал ему лишь ещё большие муки.

– Как же вы справляетесь с этой болью? – прошептал он.

– Направляю чувства, что она пробуждает, на других проклятых.

И снова молчание, долгое и задумчивое. Но теперь Морен не стал ждать и мягко подтолкнул хана к верному ответу.

– Скажите мне, готовы ли вы отдать всё, что у вас есть, ради такой участи? Настолько ли силён ваш страх перед смертью, что жизнь – даже такая жизнь – кажется ценнее и желаннее всего на свете?

Тимир-хан скосил глаза на мальчишку, что притаился, затаив дыхание, в углу.

– Нет… – выдохнул он обречённо. – Пожалуй, нет.

Остекленевший взгляд его вновь стал осмысленным, и нездоровый блеск в глазах потускнел.

– Тогда обратиться проклятым вам не грозит. Можете быть спокойны.

Но хан выглядел разочарованным и удручённым. Он ослабил хватку, и Морен тотчас поднялся и ушёл в изножье постели.

– Так что вы хотели знать про арысь-поле? – заговорил Тимир-хан устало. – Я обещал ответить на ваши вопросы и сдержу слово.

– Какой она была при жизни и какие отношения у неё были с ханом?

– О-о-о, Луноликая Айла, – протянул хан с мечтательной улыбкой, погрузившись в воспоминания. – Брат привёз её из очередного похода, несмотря на то что у него уже было несколько жён и наложниц. Возвысил её до хатун – супруги великого хана. Наивысшая милость, особенно для девушки из другого народа и бывшей рабыни. Вот только Айла не хотела замуж. Поэтому он убил её братьев и отца, чтобы забрать с собой и силой сделать своей. Вырвал с корнем прекрасный цветок и посадил в нашу бесплодную землю.

– Мне говорили, Бату-хан любил её.

– Догадываюсь, кто вам это сказал, – криво усмехнулся Тимир-хан. – Любил, никто не посмеет с этим спорить. Но его любовь была ядовита. Он был ревнив, а она – красива, очень красива! И вполне заслуженно получила своё имя. Мужчины желали её, едва увидев. Это сводило брата с ума. Он запирал её, запрещал кому-либо смотреть на неё, позволял выходить из юрты, лишь скрывая лицо. Держал в золотой клетке, как у вас говорят. Она была несчастна, и я не удивлён, что душа её не выдержала такой жизни.

– Считаете, она обратилась, потому что хотела вырваться? Защититься от мужа?

– Вы это сказали, не я. Но я знаю, что она его ненавидела. Он бил её, хоть и скрывал это от слуг, и держал в страхе. И лишь богам ведомо, что случилось бы, сумей она добраться до брата в ту роковую ночь.

– Я слышал, Бату-хан сам её отпустил и она не напала на него.

– С его слов. Свидетелей тому нет. Судьи сошлись во мнении, что он лишь воспользовался её побегом или устроил его чужими руками, всё лишь бы избежать наказания.

– Вы знаете, как она обратилась?

– Только со слов других.

– Почему же она не смогла добраться до мужа? Она обратилась не при нём?

– Меня там не было, – теряя терпение, вспылил Тимир-хан.

– А мог причинить ей вред кто-то другой, помимо хана?

– Не думаю. Жена хана – собственность хана. Навредить ей – всё равно что обокрасть хана или испортить его вещь. Такое карается не просто смертью, а мучительной смертью. Никто в здравом уме не пошёл бы на такое.

– А могла она попытаться бежать?

– Одна или с любовником? Быть может. Не удивлюсь, если она в самом деле завела такого и именно он рассвирепел и попытался расправиться с ней. Или она с ним, из ревности.

Большего Морен от него не добился. Как и обещал, Тимир-хан ответил на все вопросы, но он вовсе не давал слова отвечать подробно или хотя бы честно. И то и дело ссылался на слуг, стражу и других людей, что могли быть подле ханши в ту ночь. Зато когда Морен попросил описать арысь-поле, его слова совпали с тем, что рассказал ранее Елисей. А значит, хотя бы в этом он мог довериться им обоим.

– Идите. Долгоо́н проводит вас.

Когда вымотанный, измученный Тимир-хан махнул рукой, отсылая Скитальца от себя, Морен склонил голову в знак прощания и прижал ладонь к груди, чтобы поблагодарить за оказанную милость. Мальчишка проводил Морена до двери, хотя тот и сам мог найти дорогу, и почти передал в руки стражи, которая повела его дальше по коридорам.

Но как только он ступил на омытый закатным солнцем порог дворца, словно из ниоткуда появился Модэ. Глаза его горели, побелевшие губы были плотно сжаты – он злился и весьма плохо это скрывал, если вообще пытался. Он отдал страже приказ на родном языке, и их оставили одних. На окраине аула, у самых дальних ярких юрт, ожидал Елисей. Морен поднял руку, показывая, что видит его, и обернулся к Модэ.

– Полагаю, вы хотели поговорить.

– Верно, – выплюнул тот сквозь стиснутые зубы. – Идёмте.

Они отошли за угол, где их поглотили тени дворца и роскошного шатра, в котором с лёгкостью могли устроить пир для всех прибывших издалека торговцев. Солнце осталось с другой стороны каменного дома, и, укрывшись от чужих глаз, они словно ступили в поздние сумерки, хотя до ночи оставалось ещё несколько часов. Впервые на памяти Морена Модэ был один, без своего верного пса Джамукэ. Убедившись, что никто не подслушивает, он шагнул к Морену ближе, словно желая показать угрозу. Но тот смотрел на него с усталым смирением.

– Вы ходили к дяде, – начал Модэ с очевидной причины своего гнева.

– Ходил. Я расспрашивал его о брате и его жене.

– И что же он рассказал вам?

– То, что скрыли вы, – заявил Морен, глядя прямо в глаза заказчику. – Я повторил Елисею всё то, что услышал от служанки вашей матери. Вы скрыли от меня, что Бату-хан был ревнив, а ваша мать – рабыня, которую силой забрали из родных мест. А ваш дядя сказал, что прошлый хан бил её. У неё были все основания бояться вашего отца.

– Вовсе нет! Он бы никогда не причинил ей вред.

– Неужели? Это правда, что он держал её взаперти и запрещал другим даже смотреть на неё? Не позволял выходить из юрты, не спрятав лица?

– Пусть это так, но дело не в моём отце. Это наши традиции и обычаи. Смотреть на жён нынешнего хана также никто не имеет права, только приближённые к ним женщины, служанки и рабыни, да нукеры хана, которым он доверяет.

– Как бы то ни было, вашим словам больше веры нет. Объясните мне, зачем вам это? Прошло уже девять лет, а очистить имя отца вы решили лишь сейчас и притом рискуете разочароваться в нём окончательно. А ещё, если арысь-поле будет угрожать жизни других, мне придётся убить её, и вы это знаете. И всё равно пошли на этот шаг, обратившись именно ко мне, к тому, кто без оглядки готов убивать ваших мангусов. Думаю, вы лишь прикрываетесь именем матери, чтобы добиться своего. Чтобы вернуть то, что считаете своим по праву рождения. Вы хотите стать ханом после смерти дяди, ведь так?