Анастасия Иванова – Noli me tangere. Неопубликованная часть истории карьера (страница 6)

– Сокровища. Но ты будешь достойна их, только если пройдешь испытание и докажешь свою силу, свое право ими обладать.

Думаю, легенд и сказок я знала гораздо больше, чем та глупая девчонка, иначе, памятуя о том, как они заканчивались, она бы просто вырвала сумку из моих рук. Но провокация, чем, как я поняла значительно позже, являлись мои слова, сработала верно. Противник вызывающе кивнул.

– Если есть на свете драгоценности того стоящие, доберись до верхушки старого тополя, – и я указала на дерево метрах в тридцати от нас.

– Да как нечего делать, – ухмылка некрасиво перекосила ее лицо. Видимо, она услышала лишь первую часть моего воззвания. Круг обступавших нас детей разомкнулся, и уже через секунду горланящая имя предводительницы орава ринулась в указанном мной направлении.

– Нужно приволочь мелкую!

– Да куда она сбежит?

А я и не пыталась сбежать. Но, когда подошла к толпе возбужденных детей, моя мучительница уже добралась до середины дерева. Снизу было видно, что карабкаться выше ей становилось все сложнее, она перестала кричать гадости и медленно, отдыхая после каждого движения, продвигалась к своей цели.

– Ты крута, не лезь дальше!

– Давай просто отнимем у нее все!

Не дождавшись ответа, трое из ребят подошли ко мне вплотную, и тот, что был старше, с силой дернул сумку из мои рук.

– Нет, все не так… вы не можете причинить мне вреда. А она – она должна упасть, я буду смотреть на нее сверху…

Мне не было страшно, я просто не понимала. Мой дар, он не мог меня подвести. В новом мире все, что у меня было – это лишь он, моя память и несколько вещиц. Задрав голову, я смотрела как та, что хотела оставить мне в утешение только память, достигла высоты из видения, а дальше – и тому надлежало произойти – она оступилась.

– Ни при падении, ни на земле она не кричала. Позже я услышала перешептывания «бедная девочка, она сломала шею об ветки». Меня же с тех пор сторонились и больше не трогали. «Ведьма! Ее вещи заговорены, а сама она проклята!» Так, наконец-то в покое, я начала изучать этот мир, и первым делом посмотрела в энциклопедии значение слова «смерть».

– Довольно поздно для ребенка, – прокомментировал мой попутчик.

– Я знала это слово, оно встречалась в легендах, в рассказах людей из моей… деревни, но случалась она с другими, вне моего окружения. Все утверждали, что это свойство ни мне, ни им не присуще.

– И что ты хочешь найти в Бенаресе? – спросил тогда он меня.

– Ответы.

– Мне показалось, ты умная, а ты говоришь туристические банальности, – вздохнув, он произнес эти слова на своем языке, а затем, улыбнувшись напоследок сжатыми губами, отвернулся.

И я не стала показывать ему портреты тех, чьи следы искала – пусть лучше думает, что его спутница глупа, нежели, что она сумасшедшая.

– Ветка.

– Ветка, – Элай тихо повторил мою наспех сочиненную версию, и, может виной тому был его открытый честный взгляд, выведенный мною же на бумаге, как следом я произнесла:

– Прости, может, когда-нибудь я расскажу тебе эту историю, я уже не уверена, но не сейчас. Не знаю, не хочу сочинять, – я вздохнула, сейчас бы не помешало умение курить, – и тогда, скорее всего ты перестанешь воспринимать меня как милого раненного олененка.

– Сипуху.

– Сипуху… – наш разговор стал напоминать пинг-понг.

– Очень милую сипуху. Я буду рад выслушать, – он снова попытался вернуть беседе осмысленность, – думаю, шрамы интереснее татуировок, к ним хочется прикоснуться. Как будто их можно разгладить.

Я отдернула пальцы от его шрама-двойника.

– И ты опять молчишь.

– Думаю, твой шрам стал приманкой для многих сердобольных девушек. Признайся, раньше он был глубже?

Лучше бы я промолчала, в динамике послышался довольный смешок, а карандаш в моих руках уже выводил ухмылку на его губах.

– Я вспомнила одного человека, давно его знала. Однажды, точно не вспомню обстоятельств, мне довелось увидеть его без рубашки, – рассказывая это, я пыталась изменить ироничное выражение у копии лица моего собеседника на более серьезное, – знаешь, есть такие детские головоломки? Лабиринты, где нужно провести ручкой из входа к выходу, но постоянно упираешься в тупики?

– Да, – негромко ответил Элай. И я зачем-то продолжила:

– У него все тело представляло собой лабиринт без входов и выходов, одни тупики, – его портрет жил среди других, только моих, спрятанных от чужих глаз холстов.

– Откуда они?

От плети, меча, когтей – кто мог знать точно?

– Уна?

– Я пыталась вспомнить, но, нет, не знаю, это было так давно. Его шрамы тебе навряд ли захотелось бы потрогать.

– Не знаю… либо ты пытаешься смутить меня либо…

– Больная?

– … в тебе очень много невысказанного. Извини, – закончил Элай.

– Разве тебе интересно общаться с такими паузами?

– Да. Слишком необычно все то, что за ними следует. И ты все еще не сбежала, – линия его губ стала мягче, – так почему ты спросила про подвох?

Для ответа на этот вопрос мне бы пришлось рассказать обо всех моих мужчинах, и, хотя рассказ получился бы коротким, я уже и так наговорила много лишнего. Эффект попутчика.

– Мотивом тому стал опыт, – и, не дожидаясь его колкости, я продолжила, – а почему ты не спросил про мой?

– Я его знаю.

– Твоя самонадеянность под стать твоему росту.

– Тебя слишком мало обнимали.

На этот раз я не стала делать паузу:

– Знаешь, помимо прочего моя проблема состоит в том, что я совершенно, абсолютно не разбираюсь в играх между полами. Вчера я оценила твою прямоту. Но тогда получается что ты либо нечестен сейчас, либо слишком торопишься. В любом случае, крепкими объятиями мои… – я безуспешно пыталась найти подходящее слово, – причуды, которые по неизвестной причине тебе, видимо, нравятся, из меня не выдавить. Все, что ты говоришь – это мило, но дело в том, что нашему знакомству второй день и оно может закончиться чем угодно, и я не знаю чем.

Воздух закончился, а мне стало смешно от мысли, как я выглядела со стороны: лежащая среди могил, беседующая с портретом.

– Разве так не всегда происходит? – тихо спросил он, – никому не дано заглянуть в будущее, а в предвкушении, в неизвестности, и есть вся прелесть новых встреч.

– Итогом которых почти всегда становится болезненное разочарование.

– Скажу банальность, но мы формируемся на опыте. Невозможно всю жизнь бегать по крышам, как ребенок с твоих картин, так ни разу с них не свалившись.

«Возможно!» – хотела я прокричать в трубку. Та девочка все свое детство провела в играх на залитых светом мостках и ни разу не упала! Иногда она спотыкалась, сдирала колени, но рядом всегда были те, кто утешал и залечивал ее раны.

– Прости, я несу чушь, просто мне никогда не было так легко и так сложно говорить с человеком. Все время думаю о том, что можно сказать, а что нельзя. И о том, что могло заставить тебя настолько закрыться.

– Спускаться с них на землю не было никакой необходимости, – пора заканчивать, – разве тебе не нужно работать?

– Когда я могу позвонить еще? – его голос звучал мягко и грустно.

Мне нужно было просто говорить о картинах, спрашивать о нем самом и слушать ответы.

– Я напишу. Или позвоню сама. Когда поправлюсь, – вспомнила я.

– Тогда…

– И когда проконсультируюсь, о чем разговаривают люди. Чтобы беседа больше не скатывалась в абсурд.

Элай засмеялся:

– Мы привыкнем друг к другу, и станет легче. А пока можем обсудить, например, книги. Как тебе такая тема?

– Я позвоню…

– Тогда не прощаюсь.

Закрыв глаза, я составляла план на оставшийся день: в двадцати минутах езды отсюда есть место, где готовят отменные аранчини и канноли, почти такие же, как на их родине. Тогда, около двух тысяч дней назад, я привезла из путешествия новые вкусовые пристрастия, оставшиеся со мной по сей день, но чуть не забыла там же, в гостинице воспоминания о юноше, ставшем моим вторым любовником.