Анастасия Иванова – Noli me tangere. Неопубликованная часть истории карьера (страница 13)
На лице бабушки появилось знакомое выражение. Губы чуть искривились – как и раньше, ее недовольство читалось в этом мимолетном неконтролируемом движении – а помутневшие глаза обратились к окну.
– Гуляет, у нас вечер, – бабушка усмехнулась и обратила взгляд на меня. Пять тысяч дней назад я бы уже взахлеб рассказывала обо всем, что произошло в академии, а она бы, не перебивая, разливала ароматный чай. В моих воспоминаниях сны имели запахи, но, увы, глубоко вдохнув дым сейчас, я ничего не почувствовала.
– С кем? – я затянулась еще раз, и кончик сигареты, обнажившись, заиграл искрам.
Вечером перед уходом ее одежда благоухала духами, а по утрам сброшенное рядом с кроватью платье сладко пахло табаком, хотя сигарет в ее руках я никогда не видела.
– Ты их не вспомнишь, с друзьями, – бабушка сидела неподвижно, даже слишком неподвижно, позволяя себе только легкую дрожь в руках и едва уловимые, будто судорога, движения мышц лица.
– Я помню всех, – произнося это, я положила дымящуюся сигарету в левую ладонь и сжала кулак. Боли не было.
Так просто осознать себя плохим человеком, когда, видя смущение другого, ты не можешь и не желаешь позволить себе остановиться и больше его не мучить.
– Да что ты можешь помнить! Зимой…
Но я не дала ей договорить.
– Зимы не было. Времена года не сменялись, я помню, – я помнила так же и то, что она могла выбросить меня с кухни в любой момент, – зачем ты смотришь на улицу? Кого мы ждем?
Огромные окна были зашторены, я не сдержалась и отодвинула одну из портьер: там, где должны были стоять фонари, беспечно прогуливаться люди, сиять живые облака, вместо всего этого царила тьма, словно за минуту перед нашим домом воздвигли глухую стену. На деревянной раме привычно висели старинные наручные часы, в них никогда не было надобности, и, сколько я себя помнила, они никогда не ходили. Но сейчас, в образовавшейся тишине, их мерный ход звучал громче церковных колоколов.
– Прекрати возвращаться в прошлое, тебя здесь никто не ждет.
Не поворачивая головы, бабушка следила за мной только глазами.
– И ты вернулась, чтобы мне об этом напомнить? – мечтая броситься в ее объятия, я продолжала изливать яд обиды, не в силах справиться одновременно со злостью и со стыдом за свои слова.
– Милая, это место выдумано, реальны лишь люди, что рядом. Расскажи мне о своих друзьях. Ты нашла семью? У тебя есть дети?
– Я думала… я надеялась, что вы меня ждете…
Рисунок морщин на ее лице изменился, подавшись вперед, бабушка оперлась руками о край стола, и пространство рядом, словно потянувшись за ней, на мгновение исказилось.
– Прекрати. Хотя бы ради меня, не возвращайся, пожалей старого человека. Я провела десятки ночей во снах той сумасшедшей, чтобы только обменять… чтобы у тебя появился шанс на нормальную жизнь, на выбор. А он… он найдет замену, рано или поздно.
Значит, я вернулась лишь за тем, чтобы мне повторили все то, что я уже прочла ранее в здесь же оставленном послании. Без аргументов, без объяснений, почему моим выбором не может стать возвращение.
– Ты передавала мои письма? – спросила я, когда увидела, что стена позади нее начала отдаляться.
На лицо бабушки вернулась улыбка:
– Да, мы так радовались твоим успехам! Нужно ли больше…
– Оба письма? – прервала я ее ложь.
Устало моргнув, бабушка едва заметно качнула головой, а мебель и посуда вокруг, будто им тоже не терпелось избавиться от меня, завибрировали. Мое время заканчивалось.
– Просто ответь на три вопроса, и я уйду.
Она кивнула и снова покосилась на окно.
– Почему я не могла вспомнить ваших лиц? Это твоя работа? – с предметов сползали краски, – Почему ты пропала? Что должно произойти?
Между нами была всего пара шагов, но, казалось, я смотрела на нее сквозь пыльное окно соседнего дома.
– Четыре.
– Что?
– Вопроса получилось четыре, – до меня едва долетал ее шепот.
– Если ты передавала мои письма, то почему никто не писал в ответ?
Внезапно нас ослепила яркая вспышка. Я открыла глаза первой, бабушкины веки дрожали.
– Не уходи так! Иначе… я сожгу этот дом! И мне ничто не помешает выбраться наружу! Слышишь?! – я попыталась схватить ускользающий мираж, но в следующий момент сбивающая с ног волна света заставила меня обеими руками заслонить лицо.
Секунда – и давящий поток схлынул. Я убрала руки и поняла, что лежу на постели, в своей квартире, на тех же мятых простынях, что покидала лишь в своей голове. Следующая волна оказалась мягче, будто свет прилетел издалека. Он больше не убегал, теперь мы изучали друг на друга.
Меж севера полуношник
– так выходило мое окно. Оно смотрело туда, где все это время был маяк. Когда я искала квартиру, самый верхний этаж и именно этот вид на дальний, не закрытый другими высотками лес стали решающими в моем выборе. Свет летел снизу вверх, нелегко же ему пришлось: продираться сквозь густые кроны деревьев, предрассветный туман и расстояние в…
– Только не гасни, прошу, – ошеломленная, я бросилась к шкафу.
Пренебрегая всеми законами физики, сияющий поток изливался на пол через подоконник, а затем стекал к противоположной от окна стене, освещая царивший вокруг беспорядок. С десяток вешалок, полка с одеждой – еще вчера остальное пространство в шкафу занимали теперь раскиданные по комнате полотна и коробки, в одной из которых хранились карты. Обычные бумажные карты, испещренными линиями и надписями, что я оставляла со школы, с момента, когда узнала, что такое карты и о том, что мир снаружи огромен. Чуть позже я совершила и другое открытие: здесь ты был свободен в выборе места для жизни, не оно выбирало тебя, а наоборот. В детстве я читала истории жителей карьера, в которых маяк находил их в разных концах света и они, откликнувшись на его призыв, обретали в карьере новый дом и покой. Был ли у них выбор? Тогда я была слишком мала для подобных вопросов.
Рассвет занимался. А на полу, в не глубокой луже света, боясь потратить дарованное время зря, я по картам сверялась с гаснущим лучом, делая пометки и оставляя багровые полосы испачканным в краске запястьем. Взявшись за карандаш, я было подумала, что порезалась, учиняя ночной погром, но запах, исходивший от пятна на ладони, выдал собою масло. На лицах Элая и Смотрителя зияли темные кровоподтеки, краска, что я содрала с губ Элая, испортила любимый портрет, застыв глубокой раной на левой щеке человека с треугольными глазами. Смотрителя того маяка, что гас от минуты к минуте, пока я пыталась понять, в каком направлении держать путь.
Но я так и не узнала, какие звезды светили над Убежищем, когда ты пришел туда.
– Ни единой зацепки. Почему ты боялся, что я найду вас?
Небо раскалилось оранжевым, звезды потускнели, и от луча осталась лишь призрачная паутина, тонкая сеть бледных полос на моей коже. Я так и не оделась, но даже перед открытым окном не чувствовала холода.
– Мог ли тебя видеть кто-либо еще? Мои неспящие соседи? – нет, я же знала, что маяк горит только для тех, кому он предназначен, – собраться, найти вокзал и в путь.
Я оттолкнулась от окна и едва не споткнулась: лампа, бутылка, перевернутые картины на полу – в столь малом помещении царил совсем не творческий погром.
– Вокзал! – и я кинулась на поиски телефона.
Пропущенный вызов и пара сообщений. За полчаса я нашла станцию, с которой следовало пересесть на автобус, а дальше… До первого поезда оставалось три часа:
– Собраться и в путь, – но мое отражение вступило в спор с оригиналом.
Могла ли кровь во мне поменять цвет или остановить свой поток? Способен ли был кто-то за одну ночь переодеть меня из смуглой кожи в оболочку утопленника, а темные волосы превратить в болотную тину? Цвета будто заблудились на моем лице: под глазами провалами лежали густые тени, а вокруг зрачков, еще вчера имевших едва заметные границы с радужкой, появились зеленые отблески.
– Нет. не в подобном виде.
Поток теплой воды безвозвратно уносил грязь с моего тела, но не сумел справиться с беспорядком в моей голове. Треть моей жизни прошла в неуверенности, что прошлое мне не приснилось; теперь же, наконец-то получив ответы, я сомневалась в настоящем. Лишь одно я знала точно: здесь, в этом мире, смерть была однозначна, в ней отсутствовала неясность, и эта мысль меня успокоила.
– Я жива и я знаю, где они прячутся. На пути в этот мир я три дня блуждала в лесу. Чтобы попасть обратно, нужно просто найти лес и дорогу, что ведет к камню.
Ту, на которую я даже не ступала.
Вода еще стекала с моих волос, когда в небольшой чемодан беспорядочно полетели вещи: одежда, карты, провода, кисти – все самое необходимое.
– Но только лишь здесь, – и я остановилась, ведь в том мире отсутствовало само понятие «необходимости».
Четыреста дней назад в глубину самой верхней полки были отправлены два плотных свертка. Когда-то в отчаянии преданные забвению, а теперь извлеченные и бережно развернутые на постели, они замерли в ожидании приговора. Подобные глупости никто не берет с собой в дальний путь, но они составляли мое главное сокровище. Прошедшая со мною приют, кожаная истертая временем сумка, на дне которой после случая с той, первой девочкой, под подклад была спрятана фибула – подарок танцовщиц, и там же – нож – дар человека со шрамами. Заклинания, что оберегали его от злых чар – так в детстве я думала об изъянах моего друга, пока спустя много лет не осознала их реальную природу.