Анастасия Граевская – Реки лжи. Течение (страница 2)

Камешек, попавший под копыта, выбил из подковы холодный звон. Моргана едва не рассмеялась в голос.

«Я только в последний раз взгляну на Уил-берта».

Осуди ее мать или весь свет, им пришлось бы приложить немалые усилия, чтобы их мнение услышали за гробом.

Эмбер, почуяв настроение всадницы, припустила быстрее. Моргана, склонившись к луке седла, всматривалась в красные рединготы и цветной калейдоскоп амазонок, словно для яркости сбрызнутый осенним солнцем и ажурной тенью листвы. Рубиново-алое, летящее впереди пятно – Пилар. Обошла всех дам и большинство мужчин, перемывать ей кости будут до Рождества, не иначе. Дочка какого-то коневода, испанка, «холера». Мачеха Уилберта была года на четыре моложе матери Морганы, а выглядела едва ли не ровесницей ее дочери.

Вторую баронессу Гримвуд женская часть светского общества ненавидела даже сильнее, чем первую. И если вина леди Дженнифер Гримвуд – матери Уилберта – сводилась к ее поразительной, поистине ангельской красоте, то Пилар уязвила дам гораздо сильнее: она смела любить жизнь и – того хуже – смела это показывать. Люби эта женщина хоть немного и своего пасынка, она стала бы кумиром Морганы. Но три года назад на обеде у де Монфоров Пилар защищала Уилберта как вещь, словно он представлял собою не слишком хорошо начищенное столовое серебро.

За тем обедом Моргана впервые в жизни разбила чашку нарочно. Все обернулись на грохот, и вежливый обмен колкостями затих сам собой. А вечером следующего дня, когда гости отбыли и розги плавали в соляном растворе, дожидаясь своего часа, дело спасла только лихорадка, уложившая ее в постель на неделю.

Впрочем, выпори ее тогда до бесчувствия, Моргана расколотила бы ту чашку столько раз, сколько потребовалось бы для прекращения издевательства. Она не поняла, что било Уилберта больнее: завуалированные издевки графа вкупе с лицемерным сочувствием графини или полупрезрительная оборона баронессы при ледяном молчании барона. Уилберт не произнес ни слова, точно разговор взрослых шел не о нем и никак его не касался. Он совершенно механическими, неестественно точными, будто у заводной куклы взятыми движениями резал мясо на тарелке. Не дрожали ни руки, ни губы, ни ресницы и, казалось, он даже не дышал. Но Моргане почему-то запомнилось, что это было очень страшно.

Моргана сморгнула слезы, которые вышиб то ли ветер, то ли промелькнувшее воспоминание. Как хорошо, что и это не повторится. Через год Уилберт встретит совершеннолетие, и ни один человек больше не посмеет оскорбить его. Или хотя бы не сумеет сделать это безнаказанно.

Большинство всадников рассыпались по полю малыми группками и уже оторвались далеко, когда она наконец разглядела, что искала. Высокий серый гунтер, высокий всадник на нем. Уилберт не мчался лихим карьером, но явно старался не отстать совсем. На охоте, где они встретились впервые, он поступал так же, разве что держался в седле хуже. Похоже, за три года сумел как-то приспособиться к увечью.

Аллея заканчивалась, дальше лежали поля и за ними – тонущий в осеннем золоте лес. Моргана с минуту держалась позади Уилберта, потом все же обошла. Набралась храбрости, обернулась. Едва ли ей удалось послать улыбку разом прелестную и скромную, как поступали девицы в романах, но от человека, который через четверть часа ляжет на землю со сломанной шеей, много и не требовалось.

Вдруг потом, долгие годы спустя, перебирая события своей юности, Уилберт вспомнит сегодняшний день и поймет, что хотя бы однажды он встретил на своем пути любовь. Что жил под этим небом человек, для которого он, Уилберт Гримвуд, был дороже самого неба.

Моргана не увидела, ответил ли Уилберт на ее улыбку. Удивился он, смутился или разозлился – золотистый свет стирал такие несущественные детали.

Эмбер вырвалась в поля, одетые в изморозь раннего ноября. Моргана послала лошадь в карьер. Положение уже выглядело опасным – одна кротовая нора – и скачка, и без того балансирующая на грани полета и падения, прекратится. То, чего она боялась и чего ждала.

Моргана еще раз обернулась через плечо, но Уилберта уже не увидела: того скрывал подъем. Зато далеко впереди, у самой кромки леса, узнала брата и его коня. Они друг другу подходили – оба рыжеватые и флегматичные. Морган не любил насилия и не рвался первым увидеть, как свора псов растерзает несчастную лисицу, но Моргана прекрасно слышала вчерашний выговор отца на предмет толковых и бестолковых наследников. Может, королем охоты Моргану и не стать, но граф желал видеть сына в голове кавалькады, а не плетущимся в хвосте, как хромой выродок нуворишей. Ровно эти слова он и употребил в своем родительском наставлении.

Морган скрылся в лесу. Эмбер лихо перемахнула изгородь и помчалась в сторону оврага, по дну которого летом журчал ручей. Теперь там блестела полоска тонкого ледка.

Лучшего места для осуществления своего плана Моргана бы не нашла. Но вместо того, чтобы освободить ногу из стремени, завалиться на бок и выпустить поводья, она отчего-то только вцепилась в них крепче и наклонилась вперед. Белая корка едва слышно хрустнула под копытами приземлившейся Эмбер, и лошадь оказалась на другой стороне оврага. Мелькнула седая трава, несколько рытвин, оставленных проехавшими прежде всадниками, и перед Морганой вновь открылись поле и серо-желтая, словно нарисованная акварелью на фоне синих небес стена леса.

«Я могу сделать это на обратном пути».

У нее заледенели кончики пальцев в перчатках. Как будто она совершила оплошность на глазах отца или происходит какая-то другая непоправимая катастрофа. Под ребрами кольнула вспышка боли.

«Все дело в корсете».

Моргана буквально кожей почувствовала, что нет, не в нем. Сломалось не ребро корсета, а что-то в самом мире, холодном и бескрайнем, уже почти переставшим быть ей домом.

Уилберт мог вылететь из седла. Верховая езда давалась ему с трудом, и он был слишком гордым, чтобы позволить кому-то это заметить. А спуск к оврагу был крутым.

Эмбер несла к лесу, на звонкий собачий лай и пение рожка, вьющееся над полем как какая-то странная поземка. Моргана пыталась вдохнуть. Она больше не могла ни повернуть, ни даже остановить лошадь.

Трава. Солнце. Синее небо, исчерканное черным и желтым. Лесная дорожка. Все мелькало хаотично и вместе с тем подчиняясь какому-то непонятному закону, будто в быстром танце.

Отцовский окрик плетью хлестнул по ушам. Только он и привел Моргану в себя. Она, словно механическая игрушка, выполнила его команду едва ли не раньше, чем уловила ее смысл.

Остановиться.

Когда отец выволакивал ее из седла, а кто-то еще заводил Эмбер за кусты, в голове Морганы мелькали самые разные мысли. Граф видел, как она смотрела на Уилберта Гримвуда и прямо сейчас объяснит падшей девке, как больно быть таковой. Или узнал о задуманном ею самоубийстве и вколотит в нее еще немного Божьего закона и дочерней почтительности. Или ее, как в страшной сказке, принесут в жертву лесу, прибив сердце к черной коре.

А потом она увидела взмыленную рыжую лошадь. И лицо брата – свое лицо – в жухлой траве, бледное, повернутое относительно плеч неправильно, как на рисунке начинающего художника.

Кто-то из подручных отца быстро снимал с Моргана красный редингот. Моргана подумала, что ему окажут помощь, и рванулась туда, но получила удар в солнечное сплетение. Пока ее рвало, отец вспарывал амазонку. Баснословно дорогой бархат трещал, а Моргана никак не могла сообразить, что происходит и почему брат ее не защищает, почему молчит.

До ее сознания не сразу дошло, что от лица брата осталась половина. То, что касалось травы, представляло собой сплошное месиво, лишенное черт. Нарисовали и стерли.

– Да надевай же.

Отец не кричал. Он никогда не кричал, его и так боялись больше, чем дьявола.

Моргана попыталась выполнить команду. Руки вели себя так, словно не принадлежали ей, и пуговицы редингота застегивал человек, лица которого она даже не могла узнать. Он же проводил какие-то манипуляции с ее туалетом и обувью, но в полуобморочном состоянии она понимала лишь то, что должна стоять прямо. Потом почувствовала холод стали у самого затылка.

Моргана закрыла глаза. Вот и конец.

Волосы из пучка упали на спину, и голова вдруг сделалась необычно легкой. Моргана слышала странный звук – словно пилили толстый, упругий канат – но не могла соотнести с реальностью ни его, ни осенний ветерок, бросивший ей на щеки короткие пряди.

– Сидеть. Молчать. Ни звука.

Приказа не требовалось. Горло Морганы сжал спазм, ее хватало только на то, чтобы как-то проталкивать в грудь воздух.

Они что-то делали с Морганом за кустами. Она не смотрела, не думала, не понимала и не хотела понимать.

Когда то, что осталось от брата, укутали в чей-то редингот, из-под которого торчал край изумрудной амазонки, и попытались погрузить на Эмбер, лошадь взбрыкнула.

Граф молча поднял револьвер и выстрелил ей в ухо. Та упала мгновенно, как марионетка, которой разом обрезали все веревочки. Длинные ноги еще несколько секунд рыли траву, словно на ощупь искали там что-то, потом замерли.

– Эта скотина убила мою единственную дочь. Мою горячо любимую Моргану.

В синем небе скалилось золотое солнце, в лесу звонко пел рожок.

Гон был в самом разгаре, и никто не заметил, что мир закончился.