Анастасия Гор – Кристальный пик (страница 100)

Зачем⁈

— Мне подумалось, что если я как следует развеселю и порадую тебя перед этим, то ты не станешь сопротивляться, — мягко объяснил Селен. Теперь мы и впрямь были одним целым — даже разумом. — Я надеялся, что ты сама попросишь меня об этом, но стоять перед тобой такой сейчас — то же самое, что посадить истощавшего дрозда в малиновую рощу. Твои волосы… Чем они краснее, тем мы ближе, понимаешь? То, что я теперь могу чувствовать вкус и запах, как ты, доказывает это. Ты знала, что пахнешь черникой и сдобными лакомствами, как выпечка, которую готовят на Эсбаты? На вкус ты такая же, м-м… Ты уже созрела для меня. Пожалуйста, только не плачь! Все люди ведь мечтают о великой любви, которая позволит им раствориться в другом без остатка. Ты тоже мечтала о ней в детстве, читая историю Великой Дейрдре и северного ветра. Ты тоже хочешь всепоглощающей любви, Рубин, потому и выпрашиваешь ее у Соляриса, который даже не знает, что это такое. Я же способен растворить тебя в себе без остатка. Позволь мне сделать это, и ты все поймешь. Только не бойся, ладно? Мясо… — Он замолк на секунду, подбирая слова. — Мясо становится жестким, когда человек боится, а твое должно оставаться мягким, ибо ты само совершенство. Мы станем прекрасной королевой.

— Нет!

Я схватилась за соседнюю кожистую занавеску, дернула ее на себя, разрывая, и за́мок снова дрогнул. От неожиданности Селенит покачнулся назад и налетел спиною на камин. Держась за стену, я проскользнула мимо. Очутившись за столом, я подхватила его снизу и толкнула, переворачивая. Полетела посуда и свечи, вспыхнули и загорелись осенние листья с сухоцветами, а вместе с ними и стулья, и прочая скудная мебель. Селен прикрылся от погрома и облака искр рукой, но не шелохнулся. Я же, не выжидая, когда он перескочит разделившее нас препятствие, бросилась бежать. Плотоядный взгляд красных глаз вонзился мне между лопаток, но не остановил.

И я, и Селен оба знали: далеко мне не скрыться. Смерть ждала меня в трапезной — смерть же ждала и в море, осмелься я сигануть с окна или попытаться спуститься вниз по отвесной скале. Запутанных туннелей, где можно намеренно заплутать и потеряться, в таком огромном драконьем замке, как назло, не было — лишь один длинный коридор, бежать по которому мучительно долго и страшно. Не повернуть и не повернуться. Только вперед, роняя на грудь багровые капли и поднимая за собой ворох желтых листьев.

Спустя несколько минут моего бега остров снова вздохнул — возможно, то огонь добрался до очередной мембраны, пробудив окаменевшее тело, — и почва ушла у меня из-под ног. Я споткнулась, покатилась по полу, расшибая колени, но снова встала. В коридоре было тихо, как в Безмолвном павильоне, но это вовсе не означало, что меня некому преследовать. Потому я продолжила бежать, пока на стенах не закончились факелы. Последний из них делил темноту вместе с одиноким лучом света из уже знакомого мне дверного проема.

Я ввалилась в то, что Селен считал моей комнатой, и заперла дверь: вставила внутрь замка зубцы железного гребня, найденного на трюмо, и выломала ручку костяной рукой. Все это выглядело, как предсмертная агония мыши, прижатой к полу лапой кота, но я отказывалась сдаваться так просто. Потому пододвинула к двери и все трюмо целиком, оттащив его от стены с пронзительным скрипом, после чего отошла подальше к балкону, невольно видя напротив свое отражение. Одна часть моего лица была уродливее другой: перекошенный рот, порванная щека, красные волосы, где прядь медовых осталась тоньше, чем была прядь красных когда-то очень и очень давно. Я действительно таяла на глазах, исчезала…

— Руби-ин!

Какое-то время — дольше, чем, казалось, я способа вынести — ничего не происходило. Я просто стояла посреди комнаты, держа наготове сломанный гребень, и дрожала, прислушиваясь к каждому шороху. Но шаги за дверью так и не раздались — раздался сразу голос, зовущий меня нараспев. Он протек под дверью вместе с тенью, узкой и бесформенной, как чернила. С балкона тянулся морской ветер, но в комнате резко стало нечем дышать. Я невольно вскрикнула и снова попятилась, пока не наткнулась плечом на расщелину.

— Рубин, ну же, открой мне дверь, — та пошла ходуном, пытаясь отодвинуть преграждающее трюмо. — Давай помиримся. Негоже встречать осенний Эсбат в обиде и распрях…

— Поди прочь от меня!

— Рубин, пожалуйста… Пусть этот мир наконец-то станет целым. Ты — это я, а я — это ты. Мы…

— Хватит повторять! Если ты откроешь эту дверь, Селенит, то не видать тебе ни меня, ни целого мира. Я сброшусь в Изумрудное море, ты слышишь⁈ Я умру. Я убью себя! Оставь меня в покое!

Шарканье моих ног, которые я с трудом подчиняла себе и отрывала от пола, заставил трясущуюся дверь застыть, а Селена — замолкнуть. Я и впрямь подобралась к самому краю выступа, уже протиснувшись боком в арку, и оказалась под синевой неба и над зеленью вод. Теперь ветер свистел где-то там, на вершине скалистого хребта — что на самом деле был хребтом драконьим — и обдувал лицо, такой соленый, что у меня щипало губу. Я несколько раз облизнула ее, морщась, снова потерла рукавом платья лицо, не разбирая, что за влага по нему течет: кровоточат раны или слезы бегут — и принялась ждать.

Прошла одна минута, две, три… Дверь стояла, нетронутая, создавая мнимое ощущение безопасности. Я недоверчиво приблизилась к ней, просунув голову в расщелину и заглянув в комнату. Селенит попросту не мог оставить меня в покое и уйти — значит, думал или выжидал. Или делал что-то хуже…

— Руби!

На этот раз голос раздался у меня за спиной, но принадлежал он не Селену. Тем не менее я взвизгнула и развернулась, занося острую основу поломанного гребня, чтобы защититься, но позволила агатовым когтям перехватить мою руку. Гребень тут же выпал и, отскочив от края балкона, утонул в море.

— Что с твоим лицом? — спросил Солярис, стоя под крылом цепляющегося за скалистые выступы Сильтана, со спины которого он спрыгнул мгновением раньше. Несмотря на это, первым делом я все равно проверила его глаза — золотые. Значит, то взаправду, а не очередной обман.

Вместо того, чтобы ответить, я разрыдалась. Губу вновь защипало — не то от слез, не то от прикосновений Сола, когда он принялся стирать с нее кровь, трогать и осматривать с выражением безэмоциональным и отстраненным, но сосредоточенным. Я знала, что от переизбытка чувств он всегда каменеет так же, как каменеют драконы от старости, и оттого заплакала пуще прежнего: как же, должно быть, ему больно и стыдно видеть меня такой! Уничтоженной не войной, а собственным проклятьем, и разбитой вдребезги, как ваза.

— Рубин, — позвал Солярис тем самым голосом, которым говорил со мной каждую ночь каждого дня, что я валялась в лихорадке после минувшего Рока Солнца, возвращенная к жизни, но не оправившаяся от этого возвращения сразу. — Успокойся. Никто тебя больше не тронет. Все хорошо. Иди ко мне, ширен шия.

Он заурчал, привлекая меня к себе, и урчание это хоть и было вымученным, обрывистым, но все еще утешало. В отличие от Селена у Сола в груди билось сердце. У него был свой запах — пряность сухого дерева, нагретого на солнце, мускус и море, брызги которого высыхали на его мятой одежде. У него была душа, навеки связанная с моей. Вот что на самом деле делало меня целой — Солярис, а не Селен. И для этого было достаточно одного его присутствия.

Каменный балкон закрошился под лапами Сильтана, перебравшегося с горных отвесов на его край. Золотая чешуя отбрасывала блики на зеленую воду и черные камни, и компас Ллеу отражал их, примотанный к одному из его гребней на серебряной цепочке.

«Она жива. Ходить и говорить может, остальное подождет. Забирайтесь и улетаем!» — пробормотал Сильтан, раскрыв крылья так широко, что нас накрыло прохладной тенью.

Солярис отпустил меня с долгим шипящим вздохом, разогнавшим по его телу драконий жар, и взял мою руку в свою.

— Хагалаз сказала повязать, — пояснил он, спешно обматывая вокруг моего мизинца темно-синюю нить из волчьей шерсти, теплую, заговоренную, хоть и не такую сильную, как та, которую вёльва повязывает собственноручно. — Так мы сможем скрыться. Не знаю, сколько эта нить продержится, так что надо поспешить. Садись.

Сол потянул меня к наклонившемуся Сильтану. На солнце его чешуя отбрасывала блики так далеко, что они достигали даже морской пены. Оттого мне почудилось, будто золото в ней не что иное, как совиная маска, вновь всплывшая на поверхность, чтобы напомнить:

«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним. Он от тебя неотделим. Чтоб раз и навсегда покончить с пустотой нутра, он должен…»

— Съесть тебя, — закончила я наконец.

— Что?

Солярис оглянулся через плечо и ахнул, когда вместо того, чтобы схватиться за костяные гребни Сильтана и подтянуться вверх, я вырвала свою ладонь и вернулась к расщелине комнаты, возле которой он меня и нашел.

— Кажется, я знаю, что надо делать, Сол.

«Уносить крылья отсюда нужно, вот что, пока это чудище краснопатлатое сюда не явилось!» — вскричал Сильтан, и правда, разумеется, была на его стороне. Не считая разве что того, что чудище, о котором он говорил, могло явиться куда угодно и когда угодно. Как бы далеко мы ни улетели, как бы глубоко под землей ни спрятались, у кого бы ни попросили помощи, Селенит все равно найдет меня рано или поздно. Недаром он сравнил нас с сердцем или желудком — то, что родилось одним целым, одним оставаться и должно. До тех пор, пока я буду продолжать убегать от него, тем самым разделяя нас на две неравноценные части, мир продолжит трещать по швам, а люди гибнуть. Ибо голод Селена останется неутолим, потому что вовсе не человеческая плоть должна накормить его, а я.