Анастасия Гор – Ковен тысячи костей (страница 97)

С губ закапала моя собственная кровь. Она же застила мне глаза, залив все красным цветом. Сквозь него я видела каждую травинку, каждую каплю снега на своей обуви; чувствовала аромат хвои, запах стали, любимый мужской парфюм и вонь диббука; слышала то, как колотится у Коула сердце, гоня по венам адреналин, заставляя уворачиваться и сражаться, как в последний раз. Это было похоже на мое перевоплощение в норку – рефлексы оголялись, как нервы, а зубы заострялись. Буквально.

Я встала с земли, и ноги больше не дрожали. В груди змеился жар – живой, трепещущий, он менял мою кожу и мои черты.

– Только… только не все органы сразу! И не целиком, – процедила я сквозь резкий приступ боли, заставивший меня согнуться пополам. Мои внутренности будто взбивали миксером! Впрочем, почти так и было: Монтаг принялся пожирать их, дабы поскорее восстановиться, но послушно замедлил темп после предупреждения, чтобы ненароком меня не убить. Дар исцеления должен был успевать залечивать раны до того, как они станут смертельными. – Да, вот так… Хорошо. Тебе уже лучше, Монтаг?

«Гораздо! У тебя такая вкусная печень… Не то что у этого рыжего алкоголика!»

– Отлично. Значит, теперь мы…

«Раздавим жука, Верховная!»

Я улыбнулась, глядя на свои пальцы. Зачем нужен ритуальный атам, когда есть кошачьи когти?

В моем теле было слишком много магии, чтобы демоническая сущность смогла трансформировать его, как трансформировала Сэма. Зато оно окрепло, стало гибче и проворнее. Я тронула кончиком языка свои новые клыки и, сузив глаза-рубины, бросилась вперед.

Оказывается, наличие когтей существенно упрощает жизнь: вонзив их Пауку в спину, я легко оттолкнулась и взлетела вверх, запрыгивая между гребней. Прежде атакующий Коула на пару с Исааком, он отвлекся. Его разъяренный рев стал усладой для моих ушей, как и проклятья с угрозами вырвать мне желудок, если я сейчас же не слезу. Когти резали куда легче атама – то же самое, что писать пальцами, только вместо красок под ними лилась черная кровь. Когти, серповидные, были острее титана и вдобавок сочились скорпионьим ядом. То, что нужно, чтобы причинить истинную боль!

Прорицание. Око всеведения, созерцающее и таящее в себе столько же тайн, сколько было разгадано с его помощью. Всего несколько штрихов, и я закончила пятый сигил.

Осталось три.

– Шлюха Сатаны! – вскричал Паук, завертевшись волчком. – Я вырву тебе позвоночник!

– Ты только обещаешь, – усмехнулась я и ойкнула, поразившись своему голосу – не человеческая речь, а мяуканье! Неудивительно, что Коул так ошарашенно косился на меня снизу, пускай у него и не было времени разглядывать меня особенно тщательно. Я отвлекла Паука на себя, но Исаак все нападал и нападал без устали. Коулу, залитому кровью, чьи раны я чувствовала через метку атташе как свои собственные, танцевал между деревьями с навахоном наперевес, отчаянно парируя каждый удар.

Я хотела ему помочь, но сейчас моя лучшая помощь – это довести дело до конца.

– Не отвлекайся, Одри! – выкрикнул Коул вдобавок, уводя Исаака на другой конец опушки, чтобы разделить его с Пауком. – Я справлюсь. Добей эту тварь!

Меня не нужно было просить дважды.

Сигил некромантии напоминал череп, проеденный двумя змеями, – круг с распускающимися внутри узорами. Он лучше всего олицетворял быстротечность человеческой жизни, искусство смерти и умение балансировать на границе между тем и другим. Я уже закончила шестой дар, даже не замечая попытки Паука сбросить меня, кидаясь на деревья, когда из леса вдруг раздалось:

– О, золотая империя! Чуме отвори свои двери. Обещаю, она излечит – не тело, но душу, которую власть и богатства калечат.

То было пение сразу двух голосов – монотонное, как молитва, на древнем германском языке, который я понимала лишь благодаря тому, что давно выучила эту песнь наизусть. Она была написана на пятнадцатой странице главы Шепота.

– Богов здесь нет и не растет зерно. Империя из золота сгинула давно!

Я обернулась, не в силах поверить: это пришла Тюльпана, но не одна – плечом к плечу с ней шествовала Аврора. Голоса их, слитые в унисон, иссушали, как жажда в пустыне, и покрывали каменным обездвиживающим налетом, как хворью. Самое красивое проклятье, что мне доводилось слышать. Я не знала, почему Аврора поменяла свое мнение и пришла нам на помощь, но мысленно призналась ей в любви, когда она стукнула своей тростью-зонтом о землю и подкосила Паука, заставив упасть и наконец-то дать мне передышку от его кувырков.

Диего шел следом, как всегда, что-то бормоча на латыни. В это время черные знаки жили на его теле собственной жизнью, меняя формы. С той же стороны светили фары его мотоцикла (неужели он ехал через весь Вермонт на нем?!). Морган, впрочем, озаряла лес гораздо ярче: она будто несла вместе с собою рассвет, и при одном лишь взгляде на нее Пауку стало больно – он заскулил и пригнулся к земле, но не для прыжка, а в вымученном поклоне.

– Исаак, приди в себя! – донесся крик Коула откуда-то из-за деревьев.

Морган вздрогнула и, обернувшись на Исаака, продолжавшего упрямо бросаться на Коула, кинулась к ним.

Зои тоже была здесь: она держалась в тенях надломленных кленов рядом с Сэмом. Желтые глаза затянуло бельмом, а губы беззвучно двигались, предсказывая и координируя, как она делала это раньше, когда самой нашей большой проблемой была парочка родственников-психопатов. Сэм страховал ее, стреляя из «Глока». Несколько метких пуль прошли через головы Паука навылет, отвлекая и не давая сосредоточиться.

– Вы… Пожалеете… – выдавил он, пытаясь подняться.

– Tenebrae in Duat!

Голос Диего прорвался сквозь рокот боя и треск деревьев. Тени ожили под его ногами, отделились от кленов и заскользили к Пауку ожившими змеями.

– Нет! – воскликнула я испуганно, едва не потеряв равновесие на спине диббука. – Нельзя! Вы что, забыли?! Он же…

«Питается магией Дуата, – произнес голос Зои в моей голове. – Да, все верно. Он должен есть, чтобы делиться, а когда он делится, то становится слабее».

Я успокоилась, пускай и не понимала до конца, что именно они задумали. Песня Авроры с Тюльпаной сделала Паука медлительным и неповоротливым, а Дуат, призванный Диего, вновь обездвижил его, как тогда в цирке. Как и ожидалось, Паук принялся рвать оплетающие его тени зубами и пожирать их, чтобы вырваться. В этот раз результат никого не застал врасплох: снова бурление под кожей, снова вытягивающиеся лица детей, прорывающиеся наружу и обретающие форму демонических насекомых. Снова бой. Правда, в этот раз насекомых было еще больше… Но зато Паук стал значительно меньше.

Меня вдруг озарило.

Силу Пауку давали человеческие жертвы – дети, но лишь поглощенная магия Дуата позволяла ему преобразовать эту силу в прислужников. Значит, даже тонна съеденной магии ничего не даст ему, если он выплюнет из себя все детские души без остатка. Следовательно, наша цель…

«Извести и опустошить».

– Продолжайте! – крикнула Зои.

Диего повторил заклятие громче, призывая все больше и больше теней взамен новых. Кровь бежала у него из носа, огибая рот и капая на подбородок, а волосы стремительно белели – вся магия уходила в Дуат и не возвращалась. Но, как и остальные, Диего не был намерен останавливаться.

– Muerte te está matando! – прозвучало откуда-то издалека на испанском, и только тогда я заметила, что на поясе юбки Зои висит слабо дымящаяся бронзовая курильница.

В черной рубашке с косой смоляных волос, украшенных медными бусинами, Хоакин перелетел ворох поваленных деревьев и, подняв трость с вороньим набалдашником, очертил в воздухе круг. В тот же момент Коул, бодающийся с дюжиной ползучих тварей вместо Исаака, которого Морган уже заточила в прозрачную клетку, наконец-то смог присесть на землю и передохнуть: твари начали тлеть и загораться друг за другом, обращаясь в пепел.

– Спасибо, – выдавил Коул, держась за ноющий бок.

Хоакин фыркнул, отворачиваясь, но Эмиральда укоризненно цокнула языком. Белокурые волосы с клубничным отливом лежали у нее за спиной, распущенные. В легком хлопковом платье не по погоде и костяных украшениях, она неестественно выделялась среди зимы Вермонта – живое воплощение мексиканского лета. Внимательно оглядев поляну, Эмиральда ахнула, увидев Паука и то, что он представлял собой. Глаза-изумруды по-прежнему блестели, но в них больше не было безумия.

– Помоги им, – сказала она Хоакину, отпуская его руку. – Я прикрою Луну.

Луну?..

Росчерк хлыста разрезал воздух и едва не задел меня, обрушившись на Паука откуда-то сверху. Я закрылась одной рукой и оттого покатилась назад, но успела вовремя вонзить когти в основание гребня и удержаться. В ночной темноте, что уже залила весь лес, как чернила, можно было разглядеть лишь сияние жемчужных волос и раскачивающиеся ветви. Я отлично помнила Луну – гибкую, воинственную, предпочитающую лазать по деревьям, как пантера, и охотиться вместо того, чтобы колдовать. Сейчас это было как никогда кстати: тело Паука быстро закровоточило тут и там. Покатились отсеченные хлыстом руки и даже пара голов.

Со щелкающими челюстями и перекошенными лицами мертвых детей, извергнутые им демоны-жуки начали бросаться на всех подряд. Их обличья тоже менялись, как тогда в цирке, – стоило твари очутиться с тобой лицом к лицу, и она заглядывала в темноту твоей души, примеряя на себя все твои сокровенные страхи. Я заметила на одной из тварей лицо белокурого мальчика с голубыми глазами, а затем увидела, как ахнула и попятилась Тюльпана, едва не прервав песнь Авроры. Та вовремя дернула ее за локоть, приводя в чувство, и разрубила тварь своим зонтом – ее певучий голос при этом даже не дрогнул.