Анастасия Головкина – Мария Петровых. Биография в письмах 1942 – 1958 (страница 2)
И светлыми дубровами, и сумрачными чащами,
От пурпура – суровыми, от золота – молчащими.
Чудные стихи. Или вот еще:
У меня большое горе,
И плакать не могу.
Мне бы добрести до моря,
Упасть на берегу.
Не слезами ли, родное,
Плещешь через край?
Поделись хоть ты со мною,
Дай заплакать, дай!
Дай соленой, дай зеленой,
Золотой воды,
Синим солнцем прокаленной,
Горячей моей беды.
Какая доподлинность во всем этом. И почему Вам так трудно собрать все это, неужели Вам это не нравится, и Вы хотите невозможного?» [15].
И хотя, став впоследствии литературным конфидентом М. Петровых, Л. Мкртчян ознакомился со всем ее поэтическим наследием, о стихах военного времени он продолжал говорить с особым трепетом.
«Стихотворение М. Петровых «1942 год», – пишет Мкртчян в предисловии к первому сборнику Марии Сергеевны «Дальнее дерево», – мне кажется одним из наиболее сильных в русской советской поэзии о войне. Оно и впрямь звучит как «колокол на башне вечевой». В нем голоса тысяч и тысяч людей, проклинающих войну за всех убитых, всех осиротевших, в нем ненависть тысяч и тысяч:
Проснемся, уснем ли – война, война.
Ночью ли, днем ли – война, война.
Сжимает нам горло, лишает сна,
Путает имена.
О чем ни подумай – война, война.
Наш спутник угрюмый – она одна.
Чем дальше от битвы, тем сердцу тесней,
Тем горше с ней» [58:7 – 8].
Исследователи творчества Марии Петровых не раз задавались вопросом, почему в послевоенные годы она не написала ни одного стихотворения о войне, почему так скудны ее воспоминания о Чистополе. Вероятно, причина в том, что в этот период ее переполняли переживания еще более острые, чем ненависть к врагу и надежда на победу.
Конечно, страшны вопли дикой боли
Из окон госпиталя – день и ночь.
Конечно, страшны мертвецы на поле,
Их с поля битвы не уносят прочь.
Но ты страшней, безвинная неволя,
Тебя, как смерть, нет силы превозмочь.
По цензурным соображениям в своих автобиографиях Мария Сергеевна заштриховала все события, связанные с арестом и безвременной гибелью мужа. Но на деле любое упоминание о Чистополе неизбежно будило в ее памяти череду воспоминаний о личной трагедии…
В конце октября 1975 года Мария Сергеевна получила письмо от культуролога Геннадия Муханова, в котором он обратился к ней с просьбой написать о своей жизни в Чистополе.
«Книга о Камазе – это о преображении Камы и ее берегов, – замечает он в конце письма. – Помните ли Вы Каму?» [19].
Что ответила Мария Сергеевна Муханову и ответила ли вообще, нам не известно. Но в дневнике ее вскоре появилась следующая запись.
«Вероятно, что вам не копали обычную братскую яму.
Видно, бросили в Каму иссохшие ваши тела.
Потому что на синюю Каму, красивую Каму
Я без ужаса и содроганья глядеть не могла.
Где могила твоя? Я уже никогда не узнаю.
Где-то под Соликамском. Я тоже на Каме жила
В 41-м и 42-м, той весною…» [26:12].
В поздние годы жизни разговор о войне и эвакуации стал для Марии Сергеевны немыслим без раскрытия всех скобок. Но на такой разговор ей не хватило уже времени и сил.
Александр Фадеев
Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье;
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою.
М.Ю. Лермонтов
Взгляд на судьбу Марии Петровых, как человека, пережившего в 1942 году тяжелый душевный кризис, предполагает более пристальное изучение всех обстоятельств ее дальнейшей жизни, которые помогли ей обрести равновесие.
Немалую роль в бытовом обустройстве Марии Сергеевны в военные и послевоенные годы сыграло ее знакомство с Александром Фадеевым, который не только оценил ее поэтическое дарование, но и был облечен реальной властью: в ту пору он занимал пост секретаря, а затем генерального секретаря Союза советских писателей. Когда Александр Александрович вник в личные обстоятельства Марии Сергеевны, стремление помочь было для него естественным. По свидетельству С. Преображенского, Фадеев много помогал литераторам, а пострадавшие от репрессий занимали в этом кругу особое место.
«В архиве писателя хранится немало копий характеристик, писем и записок Фадеева в различные инстанции с просьбой «рассмотреть» или «ускорить рассмотрение дела», учесть, что человек «осужден несправедливо» или что при рассмотрении вопроса был «допущен перегиб», с просьбой «отменить решение» об исключении из партии и т.п. Сохранились письма и о помощи, в том числе материальной, которую Фадеев оказывал семьям известных ему людей (семьи некоторых арестованных он буквально содержал на свои средства), а также его письма, в которых он защищает писателей, несправедливо пострадавших от всякого рода “проработок” того времени» [69:XXIII].
По натуре Мария Сергеевна была человеком «диковатым» и болезненно самолюбивым; она напрочь лишена была способности поддерживать знакомство с «нужными людьми» и обращаться к ним с личными просьбами. Но к Фадееву она обращалась, не предаваясь длительной рефлексии, и это полностью его заслуга. Он умел предложить помощь в таких выражениях и так расшаркаться, чтобы опекаемый без лишнего смущения ее принял.
«После года ленинградской блокады я, полуживая дистрофичка последней стадии, с двумя младшими детьми была эвакуирована в Казахстан, – вспоминает соратница Фадеева по большевистскому подполью З. Секретарева. – Старший сын затерялся где-то на дорогах войны, а муж, будучи на переднем крае Ленинградского фронта, очень волновался за нашу судьбу.
<…>
Мне вспоминается Сашино письмо, в котором он заботливо выспрашивал, чем бы он мог помочь нам. Зная мой независимый характер, Саша свою помощь предлагал тактично, чтобы не задеть моего самолюбия, и не настаивал больше, когда я, поблагодарив его за участие, ограничилась просьбой выписать дефицитную тогда “Литературную газету”» [68:64 – 65].
«Предупредительная внимательность Фадеева распространялась не только на его здравствующих товарищей и друзей, но и на семьи уже умерших, – пишет С. Преображенский. – Все это тоже было одной из сторон фадеевского характера» [69:XX].
И все же Марию Петровых глава Союза писателей среди своих многочисленных подопечных выделял особо. Внутренним складом и отчасти внешне Мария Сергеевна напоминала Фадееву его первую юношескую любовь, Александру Филипповну («Асеньку») Колесникову.
«Ему нравилась одна девочка, – рассказывает А.Ф. Колесникова о самой себе, – и часто было можно видеть его горячий, ревнивый, а иногда тревожный взгляд, которым он следил за этой девочкой, тоже не очень уравновешенной, легко переходившей от бурного смеха к мечтательности, к тихой грусти…» [68:11 – 17].
Чувство осталось неразделенным. Будучи Сашиной ровесницей, Ася ощущала его сильно моложе себя и не воспринимала как потенциального ухажера. А затем Гражданская война разлучила их на несколько десятилетий. Но первая любовь оставила глубокий след в памяти Фадеева, пробуждая самые лучшие движения его души.
И вот осенью 1942 года Мария Петровых словно протянула ему руку из далекой романтической юности. Та же мечтательность и тихая грусть… Убитая горем, она тоже не заметила Фадеева, и сценарий возвышенной безответной любви повторился в его воображении.
Много лет Фадеев по-рыцарски опекал Марию Сергеевну и восхищался ею на расстоянии, не пытаясь всерьез за ней ухаживать. Ведь в том и ценность возвышенного чувства, что оно никогда не спустится на грешную землю. Нотки утонченной романтики звучат и в самом последнем письме Александра Александровича, которое он отправил Марии Сергеевне за несколько недель до смерти.
«Тебе отпущены ум, талант, совесть, способность сильно чувствовать, умение отделять для души все чистое и настоящее от фальшивого и мелкого; внешнее никогда не заслоняет для тебя внутреннее; душевные движения твои естественны и жизненны, как ты их ни затуманиваешь; духовный мир твой полон обаяния человеческого и женского <…> ты ведь человек очень индивидуального, незаурядного, залунного облика <…> даже если мимо идешь, нельзя на тебя не оглянуться, а присмотришься – и сразу очень влечет к тебе» [11].