Анастасия Герц – Эхо страха (страница 1)

Анастасия Герц

Эхо страха

Глава 1. Прибытие в забвение

Старый седан кашлянул последний раз и затих на заросшей подъездной дорожке, словно выдохнув душу после долгого путешествия в никуда. Алексей Морозов сидел за рулем ещё несколько мгновений, вглядываясь сквозь покрытое дорожной пылью лобовое стекло в то, что должно было стать его убежищем. Усадьба Волковых возвышалась перед ним, словно декорация к готическому кошмару – трёхэтажное строение девятнадцатого века, чьи стены когда-то сияли белизной, а теперь покрылись серо-зелёными пятнами сырости и плесени. Ставни висели криво, некоторые совсем отвалились, обнажая чёрные провалы окон, которые смотрели на мир с безразличием слепца.

Он медленно открыл дверцу автомобиля, и звук скрипящих петель разорвал мёртвую тишину окружающего пейзажа. Воздух ударил в лицо запахом прелой листвы, гниющего дерева и чем-то ещё – чем-то неуловимо неправильным, что заставило его инстинктивно сморщиться. Деревня Волково раскинулась позади него, как кладбище заброшенных надежд: покосившиеся заборы, пустые оконные проёмы домов, из которых давно ушла жизнь, и редкие столбы дыма из печных труб, свидетельствующие о том, что здесь ещё теплится какое-то существование.

Алексей потянулся на заднее сиденье за единственной потёртой спортивной сумкой – всем, что осталось от его прежней жизни после развода. Тридцать пять лет, а багажа меньше, чем у студента, уезжающего на каникулы. Он усмехнулся горько, вспомнив последние слова Елены: «Ты не сломан, Алёша. Ты просто слишком боишься быть целостным». Интересно, подумал он, что бы она сказала, увидев его сейчас – стоящего перед полуразрушенным особняком с единственной сумкой в руках, словно последний герой апокалиптического фильма.

Гравий хрустел под ногами с влажным, неприятным звуком, будто он шёл не по камешкам, а по раздавленным костям мелких животных. С каждым шагом к парадному входу дом казался всё больше и внушительнее, его разрушающиеся стены словно нависали над ним, готовые рухнуть в любой момент. Плющ обвивал колонны крыльца, как змеи, душащие свою жертву, а ступени покрывала скользкая зелёная плесень, делавшая каждый шаг потенциально опасным.

Массивная дубовая дверь когда-то была произведением искусства – резные узоры всё ещё угадывались под слоями облупившейся краски и грязи. Но теперь она перекосилась в раме так сильно, что Алексею пришлось налечь на неё всем телом, чтобы протолкнуть внутрь. Дерево застонало протяжно и болезненно, словно живое существо, которое причиняют боль, а затем дверь резко подалась, едва не сбив его с ног.

Волна зловония ударила в лицо с такой силой, что Алексей инстинктивно отшатнулся назад, зажав нос рукой. Запах плесени смешивался с ароматом гниющего дерева, затхлой ткани и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным душком, который напоминал о разложении и смерти. Он заставил себя переступить порог, и его ботинки глухо застучали по паркету прихожей, многие планки которого прогнили насквозь или совсем отсутствовали.

Прихожая когда-то поражала воображение своим великолепием – высокие потолки с лепными украшениями, широкая лестница с резными перилами, ведущая на второй этаж, и стены, оклеенные дорогими обоями с золотистым узором. Но время превратило это великолепие в декорацию к фильму ужасов. Обои свисали длинными полосами, как омертвевшая кожа, обнажая под собой потемневшие от сырости стены. Лепнина осыпалась кусками, оставляя на полу груды белёсой пыли, которая поднималась облаками при каждом его движении.

Пыльные мотки кружились в бледных лучах полуденного солнца, проникавшего сквозь грязные окна, создавая впечатление, будто воздух в доме материален, густ и нездоров. Алексей поставил сумку на пол и осмотрелся, стараясь подавить растущее чувство тревоги. Половицы скрипели под ногами не просто протестующе – звуки были почти вокальными, словно дом стонал от боли или недовольства его присутствием.

Он достал из кармана мятый конверт – последнее письмо от Елены, которое пришло уже после оформления развода. Почерк жены был знаком до боли, каждая буква вызывала воспоминания о лучших временах, когда между ними ещё существовала близость. «Алёша, – читал он в сотый раз, – я знаю, что ты считаешь себя неисправимо испорченным, но это не так. Твоя проблема не в том, что ты сломан, а в том, что ты боишься склеить осколки. Боишься, что они не подойдут друг к другу, что получится что-то уродливое. Но даже битая чашка может стать прекрасной, если её правильно собрать».

Алексей скомкал письмо и сунул обратно в карман. Философия кинцуги звучала красиво в теории, но на практике оказывалась значительно сложнее. И его последний роман – попытка склеить осколки своего детства в нечто осмысленное – издатели отвергли с формулировкой «слишком мрачно и депрессивно даже для литературной прозы». Видимо, публика не готова была заглядывать в бездны человеческой души так глубоко, как ему хотелось.

Он поднял сумку и направился к лестнице, каждая ступенька которой угрожающе прогибалась под его весом. Перила шатались так сильно, что он не решился на них опереться, предпочитая держать равновесие самостоятельно. На втором этаже коридор тянулся в обе стороны, исчезая в полумраке, а многочисленные двери зияли чёрными провалами – некоторые створки совсем отсутствовали, другие висели на одной петле.

Алексей выбрал самую большую комнату в конце коридора – бывшую хозяйскую спальню. Это был его сознательный акт неповиновения растущему страху, попытка доказать самому себе, что он хозяин положения. Комната когда-то дышала роскошью – массивная кровать с балдахином, туалетный столик красного дерева, высокие окна с тяжёлыми портьерами. Но и здесь время не пощадило былое величие.

Балдахин превратился в гниющие лохмотья, которые свисали с карниза, как саван. Зеркало туалетного столика потемнело настолько, что отражало только тени, создавая иллюзию портала в какой-то параллельный, более мрачный мир. Окна были настолько грязными, что сквозь них едва проникал дневной свет, а то, что когда-то было ухоженным садом, теперь представляло собой джунгли из одичавших кустарников и деревьев, чьи ветви словно когти скребли по стеклу.

Алексей принялся за уборку с упорством человека, цепляющегося за рутину как за спасательный круг. Он смахнул с подоконника слой мёртвых насекомых – мух, пауков, жуков, чьи высохшие тельца рассыпались в прах при малейшем прикосновении. Пыль поднималась облаками, заставляя его кашлять и слезиться, но он упорно продолжал, словно каждое очищенное место было маленькой победой над хаосом и разрушением.

Он разложил на очищенном столике свои скромные пожитки: ноутбук – последнюю связь с внешним миром и единственный инструмент, который ещё мог принести ему доход; стопку блокнотов с недописанными рассказами и набросками; бутылку водки – для самых тяжёлых моментов, когда воспоминания становились невыносимыми. Список получился жалким, но в нём была вся его жизнь.

По мере того как он обустраивался, Алексей начал замечать странности, которые поначалу казались незначительными. Тени в углах комнаты были глубже, чем должны были быть при таком освещении. Они не просто лежали там – они словно пульсировали, то сгущаясь, то разреживаясь, как живые существа, дышащие в такт какому-то неслышимому ритму. Когда он открыл ноутбук, свет экрана показался неестественно болезненным на фоне органической тьмы комнаты, словно технология вторгалась в мир, где её не должно было быть.

Пальцы замерли над клавиатурой. Ни слова. Ни единой мысли, которую стоило бы записать. Пустота в голове зеркально отражала пустоту в доме, и это сходство пугало больше, чем любые мистические проявления. Он вспомнил слова своего редактора: «Алексей, твоя проблема в том, что ты пишешь не для читателей, а для собственных демонов. А демоны – плохая аудитория, они всегда хотят больше крови». Возможно, Виктор был прав. Возможно, именно поэтому он оказался здесь – не в поисках вдохновения, а в попытке убежать от требовательных голосов в собственной голове.

К вечеру усталость взяла своё, но сон не приходил. Каждый звук в доме – скрип половиц, стук ставней на ветру, шорох чего-то неопределённого в стенах – заставлял его вздрагивать и прислушиваться. Дом жил своей жизнью, полной таинственных звуков и движений, и Алексей постепенно понимал, что одиночество здесь будет совсем не таким, как он себе представлял.

Взяв фонарик, он решил исследовать дом более детально. Любопытство писателя боролось со здравым смыслом, но любопытство побеждало – именно так он всегда попадал в неприятности. Узкая лестница вела в подвал, и каждая ступенька громко скрипела под его весом, эхо отражалось от каменных стен и возвращалось искажённым, почти неузнаваемым.

В подвале воздух был ещё гуще и холоднее, пропитанный запахами сырости и чего-то ещё – чего-то органического и неприятного. Луч фонарика выхватывал из тьмы обломки мебели, которые huddled в углах, словно раненые животные, прячущиеся от хищника. Паутина свисала с потолка густыми занавесами, и когда Алексей продирался сквозь неё, липкие нити обволакивали лицо, заставляя его отплёвываться и отмахиваться.

Каменные стены были покрыты потёками многолетней сырости, которые в свете фонарика напоминали застывшие слёзы или кровь. Тени плясали вокруг него независимо от движений источника света, создавая иллюзию присутствия множества невидимых наблюдателей. Инстинкт подсказывал немедленно вернуться наверх, но писательское любопытство требовало продолжить исследование.