Анастасия Галатенко – Адам в Аду (страница 28)

После получаса всхлипов, обещаний и уверений в любви Кривцову удалось ее выпроводить. И заставить пообещать, что она даст ему прийти в себя и не будет часто звонить.

Когда она ушла, Кривцов ничком упал на кровать. Голова болела немилосердно. Ни кофе, ни таблетки не помогали.

— На улицу выйди, — посоветовал Андрей. Он стоял в дверях и наблюдал за мучениями Кривцова.

— Там снег, — ответил Кривцов в подушку.

— И очень хорошо.

— Мерзко.

— Мерзко?

Кривцова вдруг схватили и поставили на ноги. Голова мотнулась в сторону, отозвалась на резкое движение болью, и Кривцов застонал.

— Стонешь, Веня? — шипящий от ярости голос Андрея звучал неприятно близко, у самого уха. — Мерзко тебе на улице? Раньше, право слово, ты не был таким нежным! Забыл, Веня, о чем мы договаривались? Ты говорил — полгода. У тебя были полгода, и еще полгода… шесть лет у тебя было, Веня! И что ты сделал?

— Мне плохо.

— Тебе и должно быть плохо, Веня! Может, хоть так ты начнешь шевелиться!

Кривцов чувствовал себя несчастным. И еще был напуган. Руки Андрея оказались вдруг необычайно сильными. Словно только сейчас до Кривцова дошло, что Андрей — по сути машина, и мускулы у него в буквальном смысле стальные. И техобслуживания Кривцов не проводил с тех самых пор, как вытащил тяжеленное тело на себе из института. А теперь тело трясло его.

— Отпусти меня! — жалобно попросил Кривцов.

Его с силой бросили на кровать.

— Делай, Веня! Хоть что-нибудь делай!

Кривцов лежал, снова обняв руками голову. Андрей вдруг сел рядом и потрепал его по плечу.

— Свободы хочешь? — закричал Кривцов. — Не могу я тебе ее дать! Не могу! Оставь меня в покое!

— Тебя уже все оставили в покое. Ты только сам себя никак не отпустишь.

Говорит совсем как Левченко. Кривцову вдруг подумалось — некстати — что Сашка в него всегда верил. Он был надежный друг — Сашка. Делился щедро — идеями, опытом, временем. В нем всегда и всего было слишком много, и Кривцова это иногда раздражало — его большие руки, шумный голос, его рост без малого два метра и больше центнера веса. Удивительно, что всему этому положил конец крошечный кусочек металла…

Кривцов не хотел вспоминать, но вспоминал. Учебу — Левченко учился двумя курсами старше и отдавал Кривцову ненужные уже конспекты. Экзамен по генетике, единственный, который Кривцов завалил — тогда у них сменился лектор, выстроил курс по-другому, и Сашкины записи не помогли. Светленькую девочку, на которую Сашка смотрел с восхищением, но ему казалось, что он слишком большой и неловкий, а она — слишком хрупкая для такого медведя… Кривцов не был ни большим, ни неловким. Сашка утешал его, когда все разладилось, а Кривцова раздражали утешения. А затем Сашка уговорил его пойти к нему на новую кафедру. Нейрокристаллы. Бессмертие. И здесь, неожиданно для самого себя, Кривцов стал первым. Он с остервенением рвал зубами неподдающуюся науку, порождал одну за другой идеи, которые — он признавал это — не мог реализовать сам. Но рядом всегда оказывался Сашка. Уговаривал начальство, искал деньги, находил людей и оборудование…

Кривцов видел себя, держащего пахнущий паленым нейрокристалл. Он только что сжег его — раствор, идеальный в теории, оказался губительным на практике. Ему казалось, это конец. — Веня, одна неудача — это ерунда, — бодрый гудящий голос Левченко мешал сосредоточиться. — Ты талант, Веня. Не раскисай. Думай!

О да, он только и делал, что думал. Девяносто процентов его идей были мертворожденными, большинство из оставшихся он сам отсекал через некоторое время, и все равно что-то реализовывалось. Благодаря Сашке. На этих проектах делались диссертации, и его, и Сашкина кандидатские, и докторская, положившая всему конец… Жалкие попытки работать, очередная безумная идея — и нет Сашки, нет лаборатории, негде взять реактивы, кроме как из собственной крови. Кривцов злился. Он понял, как сделать идеальный кристалл, сознание, способное существовать вечно в любом материальном носителе. Способное избежать клетки — приговора Левченко. Но ему перекрыли кислород. И кто — Левченко, обязанный ему, между прочим, своим открытием! Этого предательства Кривцов простить не мог. Вся его жизнь была гонкой за Левченко.

А теперь тот оторвался так, что и не догонишь.

— Беги, — сказал голос Левченко. — Ты же можешь, Веня. Ты можешь проложить свою дорогу, на которой ты будешь первым.

— Единственным, — ответил Кривцов сквозь застилающие глаза слезы. — Каждый один — на своей дороге. Всегда.

— Ходить по бездорожью — медленно и больно, — сказал голос. — Зачем делать это для себя одного? Смысл есть, если прокладывать дорогу для других.

— Ты, ты всегда мыслил слишком узко, — слабо усмехнулся Кривцов. — Смысл в том, чтобы не ходить вообще, а сразу оказаться там, где надо.

— Тогда тебе придется перестать быть человеком.

— Ты прав. Быть человеком вообще занятие бессмысленное.

Кривцов ясно видел, как Левченко качает большой лохматой головой.

— А ты уверен, что имеет смысл быть кем-то иным?

— Не знаю. Но если оставаться — абсолютно бессмысленно, а меняться бессмысленно только с некоторой вероятностью, то стоит попробовать.

— Ну что же, Веня, — вздохнул Сашка. — Пробуй.

Он пробует. И станет. Он уже почти стал. Богом — Кривцов был уверен в этом.

Тем более Сашка одобрил. Сашка всегда его одобрял. И помогал. Идеи Кривцова работали, когда за них брался Сашка.

У него слишком маленькая выборка. Ольга, Жанна и Илюха. Слишком велик риск. А денег — маловато, тем более, что Андрей, кажется, разозлился, и помогать не будет.

Кривцов поднялся и, пошатываясь, добрался до комода. Долго рылся в нем и достал, наконец, визитку. Карточка была потрепанная на углах от долгого ношения в тесном кармане джинсов, текст почти стерся, но цифры Кривцов разобрать смог.

Преодолевая отвращение — нейрокристалл был в звуках голоса, визуализировался сам собой — он позвонил Бражникову. Он согласится на эту работу. Возможно, придется слишком распыляться, но зато там будут люди. Он будет отбирать среди них лучших и работать с ними по-настоящему.

Делать из них богов.

15. Ро

Кривцов был взвинчен. Это слышалось в голосе, которым он позвал Андрея. Левченко шагнул было к двери, но Разумовский зло посмотрел на него:

— Не лезь! Хватит!

Левченко и Ро переглянулись. Голоса за стенкой бубнили неразборчиво — нервный монолог Кривцова иногда прерывался резкими замечаниями Разумовского. Где-то глубоко внутри Ро поселилось странное ощущение — будто его не-жизнь скоро изменится. И не так важно, к добру ли, к худу — главное, что жизнью она все равно не станет. Это становилось очевидным при одном взгляде на холсты, расставленные вдоль стены.

Ро вгляделся в чистый холст, пытаясь представить его покрытым красочными пятнами. Пейзаж? Портрет? Nature morte.

— Я больше так не могу, — сказал он то ли самому себе, то ли сидевшему перед терминалом Левченко.

Левченко не ответил. И лишь позже Ро понял, что тот слышал его.

— Ничего не изменится, Ро, — сказал Левченко, повернувшись к нему. — Но я должен попросить тебя смириться. Пока.

— Зачем? — спросил и сам удивился, как слабо звучит голос.

— Во-первых, мы живем. Какая бы ни была эта жизнь, мы можем распоряжаться ею. Есть вещи, о которых знаем только мы. А должны узнать все.

— А во-вторых? — подсказал Ро, когда Левченко замолк надолго.

— А во-вторых… — тот покачал головой. — Я боюсь, что если с нами не будет тебя, то наше противостояние с Разумовским превратится в выжидание — кто кого.

А Ро, стало быть, буфер между ними. Почетная роль, ничего не скажешь. Достойная цель, чтобы жить.

А другой все равно нет.

Разумовский вернулся, когда за окном начало темнеть. Вид у него был злой и усталый.

— Придется сматываться! Кривцов поднял задницу с дивана! — он повернулся к Левченко:

— Вот кто тебя просил вмешиваться, а?

Левченко поднял руку в останавливающем жесте:

— Погоди. Давай по порядку. Что случилось?

— Ты! — Разумовский ткнул к него пальцем. — Ты говорил с этой сукой! Ты сказал ему, что нужно трепыхаться! Его тут давно зазывает один, вот твой Венечка и пошел… работать!

— Что за работа? — быстро спросил Левченко.

— Людей обрабатывать, чтобы потом подороже продать! Он же у нас в этом большой специалист! Психолух! Теперь большим человеком станет!

— Хорошо, а причем тут мы?

— Думаешь, он оставит меня без присмотра?! — Разумовский захохотал. — Нет! Он торчок, твой Веня, но не идиот! Он чувствует! Он подозревает, что я уже почти свободен! А в его прошивочной я безопасен для него!

Левченко напрягся, и сердце Ро ухнуло вниз.

— Зачем ему прошивочная? — спросил Левченко.