Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 5)

– Ладно, хорошо хоть не Летов, а то врубаешь на весь двор диски свои в гараже, стыдно…

Мама открывает холодильник:

– Ты колбасу доел? Вчера оставалось полпалки.

Отец:

– Не брал. Наверное, Тая ночью пришла голодная. День-деньской пропадает, ни обеда, ни ужина.

Высоцкий окончательно захлебнулся помехами; отцу не без сожаления пришлось завернуть круглую, как бутылочная пробка, ручку громкости.

– Да брось. Не может девочка столько съесть.

Отец не глядя, невероятно быстро – на автомате – сворачивает салфетку в лотос.

Тая с детства помнит повсюду оригами – невесомые, стремительные, остроугольные фигурки. Любой конфетный фантик в отцовских руках меньше чем за минуту превращался в игрушку – в цветок, в лягушку, в птицу.

Таечкины самолетики летали дальше и быстрее, чем у других ребят.

– Остатки булки тоже куда-то делись, – сетует мама, – и новый пакет печенья.

– Могла сама куда-нибудь сунуть, как из магазина пришла.

Тая крадется на подушечках пальцев, как рысь, мимо приоткрытой двери в кухню. Но у мамы зоркий глаз и ухо востро.

– Таисия! Доброе утро.

– Доброе, мам.

– Куда без завтрака? Опять соседей объедать? Торчишь там постоянно, как голодная собачонка, вот тебя за стол и приглашают – из вежливости. На самом деле никто кормить тебя не хочет. Садись. Поешь дома как следует. А то мне опять за тебя краснеть. Подумают, голодом тебя тут морят.

А когда ты, мама, не краснела?

Маме регулярно приходилось краснеть: перед гостями – за «художественный бардак» в комнате дочери. Перед гостями особенно тщательно распихивались по углам ненужные вещи, подметались неделями не метенные полы, протиралась запыленная мебель.

В простые дни маме было некогда; с девяти до пяти пропадала она в своем загнивающем (физически и морально) НИИ, где в трудно проветриваемых затхлых помещениях, забитых отжившими приборами, на сорок лет задержался воздух эпохи застоя. А потом она уставала.

Маме приходилось краснеть перед учительницей. За огрызок яблока, сунутый в батарею в кабинете математики в начале пятого класса. За побеги с субботников в школьном дворе. За пряди, выкрашенные зеленкой.

Удивительно, что красный цвет не въелся в мамино лицо навечно.

Перед продавщицей, кондукторшей, консьержкой, билетершей в парке аттракционов… Маме приходилось краснеть за Таю везде.

Во всяком случае, так она говорит.

С крыльца послышался деликатный стук по дереву.

– Войдите! – прокричала мама из кухни. – Это к тебе, наверное, председатель. Где шоколадка? Вчера вроде была. «Альпен гольд» – бормотала она вполголоса. – К чаю нечего поставить. Барабашка, что ли, у нас завелся?

Председатель вошел, откинув рукой тюлевую завесу от мух, заменявшую летом дверь.

– Здрасьте, дядь Ген.

Тая просочилась мимо председателя вдоль стены и вынырнула из влажной тьмы коридора, пахнущей домашними консервами, в желтое горячее утро.

Соседи, как и предрекла мама, завтракали.

Просторное крыльцо под навесом служило летней столовой. Свежие огурцы в салат снимали прямо со «стены» – между бревнами была натянула веревочная сетка – ползучие растения поднимались по ней до самой крыши.

– Садись, я уже скоро! – Люся приглашающе кивнула на свободное садовое кресло.

– Хочешь чего-нибудь? Может, чаю? – предложила Люсина сестра. Ее круглый беременный живот улыбался ситцевыми ромашками.

Домашние оладушки с яблоками. Густая холодная сметана.

Тая опасливо косилась на блюдо в центре стола, где высилась горка круглых, румяных, как детские щечки, оладушек. Цепкий глаз диетчицы приметил на столе и вазочку с шоколадными конфетами, и свежую халу, и мраморную ветчину, и кубики мягкой брынзы.

«Только одну. Всего ОДНУ оладушку. Ты ничего не ела. И потому это совсем не страшно, ОДНА оладушка на завтрак».

«Они пожарены в масле. Они очень калорийные и жирные».

«Но ОДНА – ничего страшного».

«Нет! Нельзя! Даже одну нельзя! ОНО всегда так начинается. ОНО подкупает безопасностью ОДНОЙ оладушки. Съесть оладушку – это пройти по краю пропасти. Ты не сумеешь. Ты опять СОРВЕШЬСЯ…»

– Задумалась, будто замуж зовут. Садись. Я тебе чай наливаю. – Люсина мама решительно выставила на стол еще один прибор.

В каком-то смысле ты ни при чем. Они ведь НАСТАИВАЮТ.

Тая села. Струя кипятка упала в красноватую от крепости заварку. В прозрачной чашке взвился вихрь чаинок.

На блюдце перед Таей возникли две оладушки – широко распахнутые глаза чудовища. Чудовище смотрело на нее испытующим взглядом.

Ты все еще можешь спастись!..

Просто выпей чай.

Чай без сахара.

Без сахара!

Тая тоскливо взглянула на чашку с чаем. И взяла в руку оладушку. И откусила.

Слова «кушать» и «искушение» не случайно похожи…

Нежное тесто, тающее на языке. Распаренные кусочки тертого яблока. Тонкая, как калька, корочка в золотистых кружевных узорах.

Еще один кусочек. И еще. Вот и вторая оладушка исчезла. Тая вспомнила, что не попробовала со сметаной.

ТРИ оладушки. Это нормальная порция нормального человека. На завтрак. ТРИ оладушки – это еще не очень много. Не НАСТОЛЬКО много.

Тая продолжала успокаивать себя до тех пор, пока оладушек не стало восемь. Девятую оладушку она держала в руках. Десятая ждала на общем блюде. Последняя. Тая не хотела портить ее, не убедившись, что остальные уже наелись.

Теперь уже все равно, сколько ты съешь.

Можно навернуть бутерброд с брынзой.

А потом с ветчиной.

И чаю с конфетами попить тоже.

Уже без разницы. Уже и так много.

Уже СЛИШКОМ много.

Ты не сможешь себя простить.

И тебе придется делать ЭТО.

Поэтому чем больше ты съешь сейчас, тем лучше.

Ты испытаешь вкус всей этой еды.

А потом сделаешь ЭТО.

И не растолстеешь!

Помогая после завтрака Люсе убирать посуду, Тая торопила время.