Анастасия Евлахова – Тайна чудесных кукол (страница 46)
– Довольно, – прозвучал над их головами голос. – Победитель определен.
«Окно» растворилось. Зрительный зал обрел четкость. Вот бархатные спинки кресел… Франц в первом ряду, отец в проходе, сгорбленный Ригер, Ханна под его ногами…
Тень исчезла. Фон Тилль стоял по центру сцены, расправив плечи.
– Отдай часы, девочка.
Он протянул руку. Инга поняла, что все это время сжимала медальон в кулаке, и теперь он был горячим, как раскаленный уголь.
– Думаю, нет никаких сомнений в том, кто победил.
Фон Тилль шагнул к Инге и вырвал у нее из руки медальон. Она отступила. Вот как, значит, все вышло… Фон Тилль победил, и это, конечно, было ясно с самого начала. Он же маг! Он куда сильнее ее.
– Как ты…
Фон Тилль уже отошел, но тут вдруг остановился и, развернувшись, устремил на Ингу взгляд, полный ужаса.
– Как ты это сделала?..
– Что?..
Инга нахмурилась. Она не понимала, почему фон Тилль остановился и чего он от нее хочет, почему дух медальона решил, что старый маг вполне может сразиться с девчонкой, зачем вообще было объявлять этот глупый короткий спор, если с самого начала было ясно…
Фигура фон Тилля подернулась рябью.
– Как ты это сделала, ведьма? – выкрикнул он. – Медальон закрыт! Ключ сломан!
В одной руке он сжимал часы, в другой у него болталась цепочка.
– Нельзя оказаться в провале, если он не открыт!
Фон Тилль таял, с каждым мгновением становясь прозрачнее. Сквозь него уже проступили кресла зрительного зала, драпировки, канделябры…
– Как ты это сделала, отвечай!
Инга отступила и прикрыла глаза. Сейчас она их откроет и поймет, что это какой-то трюк. Новый обман этого хитрого, изворотливого мерзавца, для которого нет ничего святого…
Что-то брякнуло, крутанулось и, громыхнув, затихло. Инга открыла глаза. Медальон лежал на настиле сцены. Цепочка валялась рядом.
Эпилог
На крыше северной башни было ветрено, но солнце припекало так, будто вернулось лето. Забравшись с ногами на парапет, Инга следила за тем, как далеко внизу, перед ратушей грузят на повозки обездвиженных коротышек. Избавлялись от «домашней охраны»: оказалось, что этими куклами начинили каждую лавку, которая еще держалась на плаву, каждое учреждение, каждое кафе; стенные шкафы с коротышками врезали даже в жилых домах – там, где еще надеялись, что, подчиняясь новым порядкам, можно избежать лишнего внимания первого министра. Коротышек стаскивали со всего города целую неделю. Сначала не верили, что можно от них избавиться, боялись вскрывать шкафы, а потом оказалось, что куклы разом остановились и бояться их больше нечего.
Деревянных гвардейцев сожгли еще утром: окостеневшие тела свалили горой на ярмарочной площади и предали огню. Люди пока еще выбирались из домов неохотно – оглядывались, перешептывались, но посмотреть на гигантский костер пришли многие. В конце концов сожжение превратилось в праздник: вынесли гармонь, бубны, скрипки, вокруг костра пустились в пляс. Отзвуки музыки слышно было даже с дворцовой башни.
Отсюда Инге казалось, что город покрыт заплатами: в сером море крыш проступали цветные пятна новых островков жизни. Цветами наливались площади, куда горожане стекались посмотреть на уничтожение кукол, улицы, по которым маршировали старые добрые люди – гвардейцы, и дворики, где стали собираться для игр дети. Город обретал новую память, а с ней возвращались и краски.
В порту тоже кипела работа: на механоходы грузили металлических стражей и разобранного на детали гиганта. Его раскрутили на части и вытащили с развалин дворцовой стены еще вчера, а самые бойкие из городских ребят все бегали вокруг, пытаясь урвать какую-нибудь любопытную шестеренку на память.
– Их вывезут в море и вышвырнут за борт, вот что с ними сделают! – шепнула Инге Лотта.
Инга ходила проведать приют сегодня утром. Сначала сомневалась, нужно ли идти, но все вспоминала, как Лотта, самоотверженно пиная гиганта, называла Ингу своей подругой. Здание она едва узнала: с окон сняли решетки, входная дверь стояла распахнутая, а скамейки из учебных классов вытащили в сад – госпожа Вайс решила, что дети нуждаются в солнечных ваннах.
Прохаживаясь по лужайке, она читала ребятам учебник и, завидев в калитке Ингу, не отвлеклась – только поджала губы. То, что девочка оказалась не «очередной», а «той самой» Ингельминой, видно, нисколько не извиняло непочтительного поведения Инги в ночь ее побега, и госпожа Вайс явно сожалела, что Инга больше не ее подопечная и ее нельзя отправить в кладовую. Про чудесное «отключение» коротышек в приюте Вайс тоже расспрашивать, судя по всему, не собиралась.
– Очень нужно поговорить, ну отпустите на полчасика! – умоляла, подскочив к госпоже Вайс, Лотта.
Вайс кривилась, рассматривая опрятное платьице Инги, – та его сшила себе на этой неделе вместе с платьями для других придворных, которые так нуждались в новом гардеробе.
– Десять минут, – в конце концов кивнула она.
Схватив Ингу за руку, Лотта утащила ее в дальний угол сада, подальше от учебных скамеек. Ребята проводили их завистливыми взглядами: со всеми переменами занятия в приюте отменять и не думали.
– Ты пойми, – шептала Инге Лотта. – Я никакого зла тебе не хотела. Я и сама не поняла, что вы с Францем – те самые! Я про всевсе писала… Даже думала, что молочник – я же через него отправляла – мои записки не доносит. Ни ответа не было, ни привета, а на смотрах этот крючок даже не смотрел на меня никогда. Мне в приюте неплохо жилось, но я все думала: как это, если у тебя есть родители? Он жуткий, конечно, но я решила, что лучше хоть какой-то папа, чем никакого. К тому же быть дочкой министра, наверное, совсем неплохо.
Лицо у Лотты было такое виноватое, что Инга невольно заулыбалась. Ей и самой не хотелось злиться на Лотту, и она шла в приют, тайно надеясь на то, что уйдет оттуда, зная, что подруга у нее все-таки есть.
– А правда, что он убежал поджав хвост? – сделав страшные глаза, допытывалась Лотта.
Инга только кивнула. Она слышала, что жуткого старика с тростью видели на вокзале, но никто, конечно, не узнал в нем бывшего министра и не интересовался, куда он отбыл.
– И никто его не ищет? – ужасалась Лотта. – Говорят, он много лет травил короля каким-то ядом… Это же из-за него король умер!
Инга вздохнула. Пожалуй, именно так и было, но всех подробностей о фон Тилле, магии и о том, что именно делал с городом и с дворцом Ригер, Инге рассказывать, конечно, не хотелось. Слишком уж длинная и неправдоподобная получилась бы история.
Когда фон Тилля снова засосало в медальон, Инга испугалась, что его жуткая магия теперь перетечет в нее. Но магия, видимо, просто рассеялась по дворцу, потому что придворные, в которых, казалось, не осталось и капли жизни, стали медленно приходить в себя. Очнулись давно отстраненные министры, старый кардинал Верниц, генерал Рихтер, фрейлины королевы, камердинер Его Величества, «золотые воротнички» – все, кто «заснул» в тронном зале вместе с королем и королевой. Очнулись в башне для слуг швейцар Барно, горничные, лакеи, поварята… Магии хватило на всех, и из-за нее же, наверное, так быстро пробуждался и город.
Многие, правда, с трудом вспоминали не только друг друга, но и кто они сами. Одна из горничных заперлась в Желтой шелковой спальне и требовала к себе камеристку. Другая вынесла из покоев одной фрейлины все платья и скинула их со скалы, так что на шпиле городского собора еще долго висела серая юбка. Лакеи путали коридоры, а у Занавески стража поставили только спустя неделю. Магда едва вспомнила Ингу, постоянно называла ее какой-то Элизой, но тут же крепко обнимала и просила простить «старую дуру». Инга не сдавалась, бегая на кухню почти каждую свободную минуту, чтобы «помелькать перед глазами» и «попутаться под ногами», как выразилась суровая Марна, старшая горничная: она пришла в себя быстрее других и тут же захлопотала, спеша поставить дворцовое хозяйство на ноги.
Очнулись и Их Величества, но короля, вероятно, подкосили годы бесплодных поисков сына, и он быстро угас, тихо скончавшись на следующий же вечер на руках у безутешной жены. Инга слышала, что королева никогда не отличалась здоровьем, что у нее слабые нервы и частые мигрени. Но удар судьбы не только не сломил Ее Величество, но и как будто встряхнул. За эти годы Виззария заметно обветшала, растеряла все свои торговые контракты и время в ней как будто остановилось: Ригера заботили лишь капризы его обожаемой Ханны и кукольное войско, которое он наращивал и совершенствовал с маниакальной страстью. Восстановить предстояло еще много, и, как шептались при дворе, королеве, которая не снимала траурного чепца даже на ночь, все эти заботы шли только на пользу.
Магия, как ни странно, совершенно не подействовала на кукол, и ни Ханна, ни кукольная принцесса Лидия, ни другие отцовские куклы, которые еще оставались во дворце, не проснулись. Всех их отец приказал вернуть в мастерскую, где тут же принялся разбирать на части. Гаспар и другие Деревяшки уже давно и безвозвратно погибли, а вот над Ханной отец грустно улыбнулся:
– Она ведь копия твоей мамы. Как жаль, что ты увидела на этом лице столько злобы…
Инга качнула головой:
– Для меня мама другая.
Она снова стала ходить в дальний угол сада и с нетерпением ждала, когда зацветут первые астры: после Ригера сад почти целиком высох, но жизнь потихоньку возвращалась и сюда, и Инге хотелось отнести «духу мамы» самые красивые цветы. Пересказывая ему все последние события, Инга представляла себе маму совсем не такой, какой была Ханна-кукла. И теперь она смотрела на застывшее лицо совсем равнодушно.