Анастасия Эльберг – Лунная тень 2. Тени и пламя (страница 11)
Остаток ночи Дариан провел за упорядочиванием свитков со своей летописью. Покончив с делами, он достал свежий пергамент и, сев за стол, окунул перо в чернильницу.
«Мой свет, мне нелегко это писать, но еще тяжелее было бы прощаться с тобой, глядя тебе в глаза. Я не хочу видеть твою печаль и твои слезы. Я хочу запомнить тебя такой, какой ты была в тот день, когда мы поклялись друг другу в вечной любви перед лицом богов. Я много путешествовал по миру и видел женщин, которых считали первыми красавицами, но все они рядом с тобой покажутся жалкими дурнушками. На протяжении весен, которые мы провели вместе, я каждое утро смотрел на тебя спящую и благодарил богов за то, что они сделали мне такой подарок.
Иногда Алафин говорил мне, что нельзя любить женщину так сильно, особенно если ты советник, и большую часть дня пропадаешь в королевских покоях или пишешь указы в своем кабинете, и сейчас я жалею лишь о том, что мы так редко бывали вместе. Так редко гуляли по морскому берегу, так редко любовались первыми цветами на лесных полянах, так редко говорили по душам и смотрели на полную луну. Я почти забыл, как блестят твои волосы в свете предзакатного солнца, почти забыл, как звучит твой смех, в который я когда-то влюбился без памяти – еще до того, как впервые заговорил с тобой и взял тебя за руку. Но именно поэтому редкие минуты, которые мы проводили вместе, были так ценны.
Я прожил долгую жизнь и не знаю, сколько еще мне отмеряли боги, но уверен, что никогда не встречу женщину, которую буду любить так же сильно, как тебя. Для меня ты была не просто женой, а верным другом, наставником и мудрым советником. Ты подарила мне шестерых дочерей и двоих сыновей, и я не думаю, что в деревне есть хотя бы одна мать, которая справилась бы с их воспитанием лучше тебя. Милая Белла – да не разгневается Алафин, если сейчас его дух заглядывает мне через плечо и читает это короткое имя, которое его всегда так злило – я искренне верю, что ты поймешь меня и простишь. Мое сердце всегда с тобой, и ты всегда будешь жить в моих мыслях. Голос вечного странника зовет твоего неугомонного супруга в дали, которые до сих пор не покорились ему, и ни смертный, ни бессмертный не властен над этим голосом. Прошу тебя лишь об одном: не надевай черные одежды и не запирай дверь своих покоев. Ты полна любви, и та сила, которая живет в тебе, должна освещать путь другого мужчины. Найди себе мужа, и пусть он подарит тебе еще детей. Твое счастье будет согревать меня в пути. Всегда твой, Дариан».
Перечитав письмо, Дариан тяжело вздохнул, вылил на пергамент кроваво-красный расплавленный сургуч и приложил к нему свой перстень, а потом снял кольцо и спрятал его в стоявшую на столе шкатулку. Последняя ниточка, связывающая его с прошлым. А теперь – в путь.
Глава 5
Дорос поднялся на ноги, отряхивая с брюк сухие травинки, и посмотрел на Ирфина исподлобья. Тот поднял руку и пошевелил пальцами: жест, который темные эльфы использовали испокон веков, вызывая кого-то на поединок.
– Еще раз.
– Какой в этом смысл? – тряхнул головой юноша. – Ты все равно меня победишь!
– Не предпримешь очередную попытку – не узнаешь.
– Да я уже знаю! Проклятье! – Дорос швырнул парные клинки на траву. – Тебя привели сюда для того, чтобы ты учил меня воинскому делу, а не для того, чтобы…
В течение нескольких мгновений Ирфин наблюдал за своим учеником. Дорос стоял, опустив голову, и длинные пряди цвета льна падали ему на лицо. Он был ниже учителя на полголовы и казался чересчур худым. Вряд ли из него выйдет хороший воин. И дело не в том, что юнца унесет ветер, когда он отправится в свой первый поход.
– Подними, – приказал он Доросу.
Поколебавшись, юноша наклонился и поднял оружие. Ирфин убрал в ножны свои парные клинки, подошел к сыну торговца Кловиса и наградил его подзатыльником.
– Ай! – взвизгнул тот.
– Не смей так обращаться с оружием. Если я увижу это еще раз, одной оплеухой ты не отделаешься.
– Это всего лишь глупые железки, над которыми воины чахнут по понятным только им причинам!
– Это парные клинки, которые срубили не одну сотню голов. И к ним нужно относиться с уважением. Я достал их для тебя, и твоему отцу они обошлись в целое состояние.
Дорос вскинул подбородок.
– Мой отец может сделать такой подарок своему сыну! Вряд ли он от этого обеднеет!
– Не обеднеет. Но если ты не закроешь рот прямо сейчас, я подниму тебя в час быка, и ты переплывешь самое большое озеро в лесу пять раз. И продолжишь плавать. Как долго – зависит от моего настроения.
Ламия наблюдала за этой сценой из спасительной тени увитой зеленью беседки. Видимо, Ирфин слишком увлекся боем – если то, что происходило между ним и Доросом, следовало называть боем, а не избиением почти безоружных и абсолютно беззащитных юношей – и не заметил ее появления. Золотисто-карие глаза девушки, подведенные черной краской, следили за участниками разворачивающейся сцены, на тонких губах играла улыбка. Она успела сменить шелковую тунику, которую выбрала для похода в город, на короткое платье из серебряного кружева, плотно облегавшее тело. Обнаженные плечи Ламии покрывала вышитая драгоценными камнями накидка, такая легкая, что могло показаться, будто ее соткали из воздуха. Сестра Дороса пила холодное вино, ела персики и не торопилась вмешиваться в разговор, хотя на памяти Ирфина не раз и не два отпускала нелестные замечания в адрес брата.
– Не нужны мне твои озера! И твои уроки тоже! Так отцу и передам! Что за глупые мысли приходят ему в голову?! Почему это я должен стать воином?! От кого мне защищаться за этими стенами?!
– Жду тебя через два дня на рассвете, Дорос. Если опоздаешь – пеняй на себя.
Ирфин проводил взглядом удаляющегося юношу и подошел к беседке, в которой сидела Ламия.
– Хнычет как девка, едва встретившая пятую весну, – сказала она, откусывая от персика. – Сколько его помню, он всегда был таким. И могу понять отца. Наверное, он решил, что твои уроки воинского искусства помогут ему стать более мужественным. Смешно.
– Так ты наблюдаешь за нами для того, чтобы посмеяться?
– Я наблюдаю за тобой. Почему ты не заходишь?
– Мне нужно переодеться. Я не могу появляться перед своей госпожой в таком виде.
– Переоденешься потом. Сейчас ты выпьешь со мной холодного вина. Ты хочешь, чтобы я налила тебе холодного вина? В такую жару от него никто не откажется.
Узнав, что Ирфин с воинами вернулся в Фелот, Кловис нашел ранее гостивших у него эльфов (боги ведают, как, но торговцу это удалось) и расспросил о дальнейших планах. Как скоро они тронутся в путь? Куда направятся? Ирфин сообщил, что спутники в ближайшие несколько лун город покидать не намерены. Кловис предложил им поселиться в одном из принадлежащих ему домов, а первый советник, в свою очередь, поинтересовался, не найдется ли у него работа для чужеземца. Торговец вспылил, сказав, что не посмеет брать с постояльцев денег, тем более что они друг с другом знакомы, но Ирфин, привыкший платить за все, что получает, настоял на своем. С тех пор он дважды в неделю давал уроки фехтования Доросу, одному из сыновей хозяина дома, не так давно встретившему двадцатую весну.
Дорос был ленив, неповоротлив и чаще думал о плошке, полной фиников, чем о воинской славе. Вряд ли Кловис видел своего сына в почетном карауле, который несла стража патриция возле дворца, и уж точно не думал, что тот будет защищать город от редких нападений разбойников и диких племен. Торговец хотел, чтобы мальчик наконец-то повзрослел, а Дорос, в свою очередь, взрослеть не собирался. Иногда Ирфин размышлял о том, что сделал бы с таким эльфом главный воин в деревне янтарных Жрецов. Почти не умеет плавать, швыряет на землю оружие, постоянно опаздывает на уроки. Такого эльфа в деревне янтарных Жрецов высекли бы плетьми на глазах у остальных. Да что там Жрецы: самому Ирфину нередко доставалось от наставников, если он просыпался слишком поздно или отказывался слушаться приказов.
Ламия сделала еще один глоток вина и вернула кубок на медный стол с витыми ножками.
– И не жарко тебе упражняться в фехтовании в коже на закате? – обратилась она к Ирфину.
– Воины концентрируются на схватке. Мы можем сражаться хоть в адском пекле, хоть на самой холодной горе в северных землях.
– А женщины-воины? Они тоже так могут?
– Многие сильнее и искуснее воинов-мужчин. Там, где родились мои давние предки, армия на две трети состояла из женщин.
Указательный палец Ламии, украшенный перстнем с фиалковой бирюзой, лег на подбородок Ирфина, предлагая ему наклонить голову.
– Похоже на амазонок, – сказала она. – На тех легендарных воительниц, которые убивали мужчин и вырезали себе одну грудь для того, чтобы было удобнее держать лук.
– Нет. Если они и убивали мужчин, то исключительно врагов. А свое тело не уродовали.
– Их тело было таким же красивым, как мое?
Ламия взяла Ирфина за запястья и приложила его ладони к своей груди. Он чувствовал тепло ее кожи под полупрозрачной тканью, ощущал биение ее сердца и уже в который раз задавал себе вопрос, ответа на который не знал: какой магией одарили при рождении эту маленькую женщину, и почему он, на кого подобное никогда не действовало, попался на крючок?
– Не понимаю, зачем ты задаешь эти глупые вопросы. Или ты не знаешь, что красива?