– Мы переночуем тут. Я уже нашла, чем подкрепиться. – Она закрывает глаза и мысленно зовет пастуха: – Мы тут мальчик. Иди сюда.
– Я люблю тебя, – говорю я ей.
Вместо ответа она приподнимается и целует меня. Я беру в руки ее лицо, заправляю влажные волосы за уши, а потом опускаю ладони ниже, лаская плечи и спину. Дана поднимает голову, подставляя моим губам шею.
– И я люблю тебя, – произносит она тихо, почти шепотом. – И раздевайся уже. Или ты боишься замерзнуть?
Я прижимаю ее к себе и чувствую, как бьется ее сердце. Я могу почувствовать это на расстоянии сотен километров, но сейчас мне хочется прикоснуться к ней.
– Оно бьется так, будто я перепуганная смертная, – выдыхает Дана мне в ухо и смеется. – Ты – первый мужчина, рядом с которым оно бьется так часто… а ведь мое сердце обычно бьется медленнее твоего, правда?
Она не дает мне ответить – легко отталкивает и смотрит в какую-то точку за моей спиной, по-прежнему улыбаясь.
– А вот и мальчик. Подумать только, как быстро он нас нашел, Винсент! Если бы я его не позвала, он блуждал бы тут целую вечность!
Увидев нас, пастух останавливается, как вкопанный. Он до сих пор держит в руках платье Даны, так аккуратно, будто это самый дорогой в мире материал. Он переводит взгляд с меня на нее и обратно, пытаясь отдышаться. Дана снова ложится на траву и принимает довольно-таки развязную позу, при виде которой щеки нашего гостя заливаются краской. Теперь я вижу, что он действительно очень молод – ему не исполнилось даже двадцати, и в очертаниях его лица еще угадывались плавные детские линии.
– Тебе нужно попросить прощения, мальчик, – сообщает ему Дана. – Мы с моим мужчиной кое-чем занимались, а ты нам помешал. И, если уж на то пошло, это нехорошо – красть у женщины платье и подглядывать за ней, когда она купается.
Пастух качает головой, и я перевожу ему сказанное. Если до этого он был смущен, то теперь у него такой вид, будто он готов провалиться в Ад – только бы мы оставили его в покое. Наконец, он, не поднимая глаз, отвечает мне парой слов.
– Твой ужин спрашивает, уйти ли ему, – перевожу я, сдерживая смех.
– Винсент, это не ужин, это изысканный десерт. – Дана смотрит на молодого человека. – Ты останешься и присоединишься.
Эти слова она сопровождает повелительным жестом, понятным без слов, и пастух послушно опускается перед ней на колени. Она приподнимает его голову за подбородок.
– Старайся. А то я разозлюсь, и ты станешь ужином.
К своему счастью, молодой человек не понимает ни слова, но улавливает интонацию и, с жаром кивая, наклоняется к ней. Дана запускает пальцы ему в волосы и запрокидывает голову. Я смотрю на спину пастуха: рубашку он забыл на берегу и, конечно же, не подумал о ней, так как торопился догнать хозяйку платья. У него очень светлая, с синеватым оттенком, кожа – типичный представитель здешних широт. Гладкая, ни единого волоска, ни одной шероховатости. Я ловлю себя на мысли, что мне хочется прикоснуться к нему, и не вижу смысла сдерживаться – провожу пальцами по его позвоночнику. Пастух мгновенно напрягается и поднимает голову, но, похоже, не осмеливается повернуться ко мне и посмотреть в глаза. Дана кладет ладонь ему на грудь.
– Не бойся, дурачок, тебе не будет больно. Ведь ему не будет больно, Винсент?
– Ни капельки, – отвечаю я.
И, конечно же, говорю правду. Если он когда-нибудь решится попробовать такое еще раз, то будет неприятно удивлен, так как ощущения будут менее приятными и очень болезненными. Но сейчас пастух не сдерживает тихий стон, а потом расслабляется, почувствовав прикосновение моих рук к его плечам, и снова наклоняется к Дане. Мы с ней смотрим друг другу в глаза, ее взгляд становится все более туманным, мысли начинают путаться, инстинкты постепенно одерживают верх над разумом и здравым смыслом, и я слышу свое имя, но она обращается ко мне на языке своих предков, и этого языка я не знаю.
– Дана, я не понимаю, – говорю я ей.
– Не торопись, Винсент. Дай ему… войти.
Я останавливаюсь, и Дана немного отодвигается от пастуха. Он поднимает голову, и она делает очередной повелительный жест, но он медлит, не предпринимая более решительных шагов, а потом снова говорит несколько слов.
– Догадываюсь, что он имеет в виду: «Я еще никогда такого не делал». – Я киваю, и Дана нежно гладит молодого человека по шее. – Мы не причиним тебе вреда. Наоборот, тебе будет хорошо. Очень хорошо. Вряд ли ты когда-нибудь испытаешь такое еще раз за свою коротенькую жизнь.
Сердце у пастуха бьется так, будто ему тесно в груди, и оно вот-вот оттуда выпрыгнет. Целая гамма чувств: непонимание, восхищение, смущение, страх. Он пытается понять, нравятся ли ему новые ощущения, сделал ли он что-то, что можно было сделать, или же совершил что-то запретное. Сейчас он чувствует даже некое подобие любви – такой любви, которая балансирует на грани поклонения и ненависти. Он наклоняется к Дане для того, чтобы поцеловать, но она отворачивается, выгибает шею назад под почти немыслимым углом и впивается ногтями в его спину, оставляя на ней следы. С ее губ срывается стон, и она медленно убирает руки, словно демонстрируя свою слабость и покорность. Я смотрю на кровь, выступающую на спине у пастуха, и думаю о том, что если бы наши с Даной сущности были бы чуть более похожи, то мы бы разделили десерт поровну. Но человеческая кровь не пробуждает во мне ни аппетита, ни возбуждения, ни отвращения.
– Винсент, – нарушает тишину Дана.
Трудно сказать, кого она так называет – меня или пастуха, потому что до сих пор лежит, закрыв глаза, и мыслями далеко от происходящего. Наконец, она берет своего нового знакомого за волосы, привлекает его голову к себе, наклоняется к его шее, выпускает клыки и уже почти касается его кожи, но в последний момент отпускает его.
– Ты был хорошим мальчиком, – говорит она ему. – Можешь считать, что я сделала тебе подарок.
Дана касается пальцем его лба.
– Тебя разморило на солнце, и ты уснул. И тебе приснился сон, но ты забыл его. Ты пытался вспомнить, но встретил двух путников, которые были голодны, и ты зарезал лучшего барана из своего стада, а потом разделил с ними ужин. С бараном можешь разобраться сам, мы скоро придем и поможем тебе развести костёр.
Я перевожу ее слова. Молодой человек кивает, встает и начинает одеваться.
– Платье, – коротко напоминает Дана.
Он поднимает с земли платье, бережно отряхивает его и с поклоном отдает, после чего делает несколько шагов назад, не поворачиваясь к нам спиной, кланяется еще раз и быстро скрывается в зарослях травы. Дана хохочет и снова ложится на спину.
– Наверное, он принял нас за древних богов, – говорю я.
– От истины он недалек. Ну что же, я отказалась от десерта в пользу сытного ужина.
Несколько минут мы лежим молча, а потом Дана поворачивается ко мне.
– Ты сказал, что любишь меня, Винсент. А как долго мы будем любить друг друга?
– Странный вопрос. Вечно. Или ты собираешься умереть раньше?
– Конечно, нет. – Она делает паузу. – Я хочу, чтобы ты любил меня дольше.
– Ради тебя я готов прожить бесконечное количество вечных жизней. И во время каждой из них я буду любить тебя. Всегда.
Глава седьмая
Эдуард
(1)
… – «… после того, как вампир выпил ее крови, он откусил ей голову, и голова скатилась в кусты возле реки. Туда, где ее никто бы не нашел».
– Вампиры не откусывают головы, – возразила Эмили, доедая остатки мороженого с блюдца.
Я закрыл книгу.
– Смотрю, ты специалист?
– Вампиры не откусывают головы. Они могут выпить из человека всю кровь, до последней капельки, но голову оставят на месте. Так показывают в сериалах .
– Папа разрешает тебе смотреть такие сериалы?
– Нет, я сама смотрю. У нас есть видеотека, где много сериалов про вампиров.
– Напомни мне, чтобы я попросил папу поставить на эту видеотеку код.
Эмили надулась и принялась облизывать испачканные в мороженом пальцы. Я взял со стола салфетку и протянул ей.
– Возьми. Облизывать пальцы – это некрасиво.
– Красиво , – ответила она, но салфетку взяла.
– И еще вежливые девочки благодарят за мороженое.
– Спасибо за мороженое, Эдуард! – без промедления отреагировала она. – И спасибо за книгу. Ты почитаешь мне еще?
– Нет. Тебе пора спать. На ночь я расскажу тебе хорошую сказку. Идет?
– Идет, – кивнула Эмили и, сложив салфетку пополам так, что испачканная часть осталась внутри, стала вытирать лицо.
Я не одобрял любви здешних детей к жутким городским легендам, но после долгих раздумий решил подарить найденную в квартире книгу Эмили. Кроме того, это был прекрасный повод чем-то ее занять. Она, как и все восьмилетние дети, задавала миллионы вопросов, и я пришел к выводу, что могу почитать ей вслух и тем самым этих вопросов избежать. Не то чтобы я не любил детей – я, конечно, любил их, но начиная с того возраста, когда они перестают быть любопытными и не пытаются запихивать пальцы в розетку. Когда Кристиан задерживался на работе или брал внеочередное дежурство (как сегодня, например) и оставлял меня с Эмили, я весь вечер был как на иголках и боялся отойти от нее хотя бы на шаг.
– А папа скоро вернется? – задала она очередной вопрос, возвращая салфетку на стол.
– Думаю, что скоро. Но ты к тому моменту уже будешь спать. Мы и так засиделись.
Эмили снова надулась.
– Если ты пойдешь спать поздно, то не выспишься, и будешь невнимательно слушать учителя, – привел я еще один аргумент.
