Анастасия Дробина – Звезды над обрывом (страница 35)
– Ну и не толкуй. Я знаю… – Сима вздохнула. – Сам видишь – я эти дни, как воду холодную, по глоточкам маленьким пью. Чтобы каждый миг запомнить… Под сердцем схоронить. Чтобы вспоминать потом, когда тебя нет… Как мы с тобой сидели и разговаривали, как ты меня за руку держал. В самый чёрный день вспомнишь – и легче делается… Ты не думай, я давно привыкла. Люди здесь хорошие, мне все помогали, никто не обижал.
– Ещё бы…
– Да будет тебе, не хмурься. Я же говорю – ладно всё. И Ибриш такой хороший у нас, умный такой! Золото, а не мальчишка – вот ведь какой-то дурёхе счастье на голову свалится! Кабы не он, мне и в самом деле тяжело бы было. Всё мужское дело делал, только воровать его не пускала я…
– И правильно. Это моё дело. И не реви раньше срока, Симка! Иногда бывает – цыгане по два и три года не садятся, с жёнами живут! Может, и мне повезёт.
– Молиться буду…
Они заговорили о чём-то другом, о чём – Ибриш уже не мог слушать. Сон накрывал его неумолимо, и, проваливаясь в крепкую предутреннюю дрёму, Ибриш едва успел подумать о том, что отец, оказывается, вовсе не хочет… Но додумать эту мысль Ибриш не успел, а наутро забыл о ней напрочь.
То ли Симка хорошо молилась, то ли просто повезло – но отец пробыл с ними даже не три, а почти четыре года! Четыре счастливых года, за которые Сима родила мужу ещё троих детей – двух девчонок, Анику и Янку, и крикуна Сёмку, черноглазых и горластых, как она сама. Ибриш вырос, раздался в плечах, стал мужчиной. Взрослые мужики давно уже брали его с собой на дела. В таборе сложилось прочное убеждение, что этого парня любит удача: ни одно дело, в котором он участвовал, не сорвалось, ни разу в табор не пришла милиция. Венцом своей карьеры Ибриш считал взлом продуктового магазина в Самаре. Цыгане, высадив окно, прошли мимо спящего сторожа, вынесли ящики с мукой, маслом, сахаром и чаем, выбрались сами. Ибриш вылезал последним – и дедок вдруг проснулся! И уселся на своём топчане, подслеповато моргая и нащупывая ружьё – которое ночные гости предусмотрительно выставили за окно.
– Стоять! Хто тут есть?
Ибриш (он уже сидел на подоконнике) развернулся. Долго-долго смотрел в сонное, испуганное лицо деда. Ему хватило бы одного движения, чтобы оглушить старика дубинкой. Но Ибриш вполголоса сказал:
– Дед, выбирай сам. Или я тебя сейчас на месте из нагана положу (никакого нагана у него и в помине не было), или ты ложишься и спишь дальше до утра. Как тебе лучше будет?
– Да… как же мне спать-то?.. – заикаясь, пробормотал дед. – Меня ж за это под статью… Посодят ведь! Как не свистеть-то… Сынок! Ты хоть свяжи меня, что ли! Да по башке стукни, чтобы, значит, оправданье мне было!
«Стукать» сторожа Ибриш не стал, опасаясь в самом деле ненароком прикончить старика. Отыскав верёвку, связал его; аккуратно, чтобы не задушить, сунул деду в рот старую рукавицу, убедился, что тот её не выплюнет, сунул за пазуху его свисток – и выскочил в серебряное от лунного света окно. Рассердился, увидев, что товарищи не ушли: сидели в кустах с дубинками наготове. Но ругаться было некогда: табор уже ждал их на дороге. Покидав ящики в телеги, цыгане принялись нахлёстывать коней. А часа три спустя, уже убедившись, что погони не будет, взахлёб ржали, слушая рассказ Ибриша о договоре со стариком. Продукты цыганки выгодно сбыли в соседнем городе, а про Ибриша со смехом оворили:
«Этому парню любой сторож себя связать даст!»
Ибриш отмахивался – но был доволен.
Жениться он упрямо не хотел, и отец не настаивал на этом – хотя Сима уже наполовину всерьёз сердилась:
«Ты мне невестку приведёшь, иль нет? Что это мне и покомандовать некем? Чем тебе девки нехороши? Красавицы ведь! За тебя любая выйдет! Вон – Лидка уже все глаза истёрла, а ты над девчонкой измываешься!»
«Глупости…» – отмахивался Ибриш, зная, что Сима права. Лидка, совершенно неожиданно вымахавшая в стройную и глазастую красавицу, действительно поглядывала на него не шутя. Ибришу эти взгляды льстили, но он никак не отвечал на них, не желая давать Лидке повод на что-то рассчитывать. Жениться на ней он не собирался.
Их взяли на квартирной краже – отца с двумя его друзьями и Ибриша. Получилось до того глупо, что можно было даже посмеяться: дядя Гузган запутался в пыльной бархатной портьере и расчихался на всю квартиру. Проснулись все: хозяин с хозяйкой, соседи, собака и полоумная канарейка, верещание которой стояло в ушах Ибриша до самого суда. Хозяин оказался здоровым мужиком, и соседи прибежали быстро, так что вырваться и убежать удалось лишь двоим. Отца и Ибриша скрутили. Бить не стали, вызвали милицию. Когда их, связанных, уже выводили во двор, отец велел по-цыгански:
«Говори, что тебе семнадцать! Не посадят надолго!»
«Я хочу с тобой…»
«Симку с малыми одну оставлять?! Делай, как велю!»
Ибриш послушался. Отца отправили в лагеря. Ибриш, отсидев с месяц в ДОПРе, попал в колонию для малолетних преступников под Харьковом и считал, что ему несказанно повезло: дело было осенью, зимовать всё равно как-то надо было, а харчи шли казённые. Он рассчитывал дождаться весны и сбежать в табор.
Заведующий колонии имени Менжинского, усталый человек в круглых очках, много вопросов не задавал. Присланное с Ибришем дело, не открывая, сунул в шкаф и спросил:
– Так значит, Беркулов, ты цыган? Вероятно, совсем не учился?
– Учился. Я пять групп закончил.
– Пять?! Это же прекрасно! – обрадовался заведующий. – Значит, можешь идти сразу в шестую! Что-нибудь умеешь делать?
Ибриш задумался. Неуверенно сказал:
– Только с конями разве… А так, что прикажете, то и буду делать.
– В слесарной мастерской у нас сейчас мало людей. Пойдёшь туда.
– Воля ваша.
За спиной Ибриша хлопнула дверь.
– Антон Парменович, звали?
– Входи, Наганов.
Ибриш обернулся – и чуть не свалился со стула, увидев перед собой смуглую, бровастую, черноглазую, абсолютно цыганскую физиономию. Обладатель физиономии ворвался в кабинет, мельком скользнул по ошалевшему Ибришу взглядом, салютнул начальнику и сердито завопил:
– Колонист Наганов по вашему вызову прибыл! Антон Парменович, вот вы человек понимающий, скажите за ради бога – что в слесарном творится?! Мне у Мейшлиса на коленях просить, чтобы шкив заменили?! Соскакивает, сволочь вредная, каждую минуту – а у нас ведь план! А с меня ведь стребуют! А руку отхватит станком, так я не только план, я и салютнуть не смогу – а как без этого жить в колонии прикажете?! На эрликоне калиброванная работа идёт, а у нас всё как при цар…
– Вольно, Матвей, – спокойно перебил его заведующий. – Об эрликонах поговорим на общем собрании. А сейчас забирай нового воспитанника: Ибриша Беркулова. Командир ваш вечером вернётся, объяснишь ему. Покажи Ибришу колонию, загляните в школу. Я уже разговаривал с Ольгой Витольдовной, она проверит его знания. Ибриш, это Матвей Наганов, твой товарищ по бригаде.
– Каско ту сан, морэ[58]? – тихо спросил парня Ибриш. Тот, не ответив, тяжело вздохнул. Спросил со слезой в голосе – почему-то у заведующего:
– Антон Парменыч, сколько разов просить, чтобы мне со склада другую морду выписали? От ей-богу же, хоть удавись с этой цыганской субстанцией! Беркулов! Раскрой ухи и потом не говори, что бью ни за что! Говорю единый раз, он же и последний: я кто угодно, но не цыган!
Парень сказал это так, что Ибриш сразу же ему поверил – но страшно удивился. Более цыганской рожи, чем у этого Наганова, нельзя было и вообразить.
– Ладно. Извини. Обижать не хотел.
– Идём уже, наказание моё… Антон Парменыч, а маслёнки-то так и не привезли? Валуев обещал – в среду, а сегодня уже пятница!
– Значит, в понедельник. Идите, ребята, мне уже немного некогда…
Они вышли в коридор, и Ибриш зашагал за новым знакомым по светлому коридору с большими окнами.
В колонии неожиданно оказалось совсем неплохо. Работать на зачистке в слесарном цехе Ибришу даже понравилось. В школе было даже интересней, чем в прежних, деревенских. Математичка, строгая тётка с резким голосом и удивительно ехидным характером, нашла у Ибриша какие-то особые способности (в которые он сам не верил ни на грош), и уверяла, что через два года сумеет отправить его на рабфак. Ибриш не спорил, зная, что будущей весной его здесь уже не будет. Можно было, конечно, сорваться и раньше – но зима, как назло, выдалась морозная, вьюжистая, и ехать без гроша в кармане через всю губернию на Полтавщину было глупо. Ибриш знал, что они с отцом не оставили семью без денег, что эту зиму Симка с детьми наверняка не будут голодать, а вот лишний прожорливый рот ей будет точно ни к чему.
Самым лучшим местом в колонии, на взгляд Ибриша, была библиотека. Когда он попал туда впервые, то чуть на пол не сел от изумления. Никогда в жизни он не видел столько книг сразу! Большие и маленькие, толстые и тонкие, совсем новые и разбухшие, растрёпанные, с потёртыми корешками, они высились на полках, теснились в шкафах, лежали стопками на полу…
– Видишь, что творится? – возмущённо пожаловалась Ибришу библиотекарша Оля, худенькая девушка лет семнадцати. – Второй месяц пытаюсь от столярной полок добиться – а они только обещают! Впору в совет командиров обращаться! Куда же это годится, книги – и лежат на полу! Что тебе дать, Беркулов?
Ибриш, у которого разбежались глаза при виде такого богатства, только растерянно мотнул головой. Оля пришла ему на помощь: