Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 37)
Оба, вздыхая, водрузила на подоконник огромную бутыль воды, банку лаймового сока, три жестянки пива и таблетки. Вытащила из шкафа плед и осторожно прикрыла Йанса. Подумав, принесла красное пластиковое ведро и поставила его у изголовья.
Огун, стоя в дверях и почти касаясь головой притолоки, одобрительно наблюдал за её действиями.
– Сержант никогда не плачет, – негромко сказал он, глядя на то, как Оба опускает жалюзи и комната погружается в полумрак. – По крайней мере, я не видел. Наверное, это вредно… для женщины?
– Это и для мужчины вредно. Идём. Завтра я пригляжу за ней. – Оба уже спускалась по лестнице. – Слава богу, туристы появятся только к вечеру…
Они стояли на пороге дома, глядя на пустую улицу, на силуэт церкви в уже наливающемся голубизной небе, по которому бесшумно чертили чайки. Со стороны моря прилетел сырой ветер. Со старого мангового дерева мягко упали один за другим два плода. Черепичные крыши города Всех Святых тронул рассвет.
– Почему ты не переведёшься в Баию? – тихо спросила Оба, прижимаясь к широкой и жёсткой, как бетонная плита, груди Огуна. – При тебе всегда всё спокойно. Всегда и всё.
– В Баию? – невесело усмехнулся он. – Гонять по холмам банду собственного брата?
Оба молча вздохнула. Тяжёлая рука легла на её плечи.
– Малышка… Ты же всё понимаешь. Что я могу сделать?
– Обними меня. Просто обними… пока ты ещё здесь.
Эва проснулась на рассвете с чётким ощущением того, что на ней лежит рельсовый каток. Пошевелиться было невозможно. Ныла каждая косточка. Голова разламывалась, в глазах плавал туман. Пахло кошмарным перегаром, сигаретами, прелой землёй и почему-то мокрой собачьей шерстью. Осознав, что долго она так не протянет, Эва с огромным усилием разлепила глаза.
Она лежала на спине поперёк бабушкиной кровати, с подушкой под поясницей. В бок больно впивалась пустая пачка из-под сигарет. На плече у Эвы, почти расплющив ключицу и часть рёбер, покоилась тяжеленная, как чугунная гиря, голова Шанго. На животе лежала голова Эшу. В колени уткнулся Ошосси, и именно от его непросохших дред отчаянно воняло псиной. Все трое храпели, как першероны. Кровать тряслась. С подоконника на Эву заинтересованно смотрел юный туканчик с огромным жёлтым клювом.
– Мне конец, – сдавленно сообщила ему Эва. Птенец сочувственно мигнул, кулём завалился набок, увлекаемый собственным клювом, негодующе вскочил на лапы и по плети плюща ловко полез на крышу.
Освобождение заняло довольно долгое время. Труднее всего Эве оказалось спихнуть с груди голову Шанго: это было всё равно что толкать полуторатонный грузовик. Подождав, пока перед глазами перестанут плавать прозрачные мушки, Эва как можно осторожнее избавилась от Эшу – и сразу стало легче дышать. Переложить на подушку голову Ошосси и вовсе оказалось пустяком.
Эшу мгновенно разметался по кровати морской звездой, чуть не сбросив на пол старшего брата. Шанго недовольно заворчал во сне, ткнул кулаком, попав в Ошосси; тот, не открывая глаз, отбрыкнулся пяткой, – и спальню опять заполнил безмятежный тройной храп.
Судорожно цепляясь за перила, Эва поплелась вниз. Плохо было так, что она всерьёз боялась упасть в обморок и пересчитать головой все ступеньки. Знакомая лестница дрожала и качалась под ногами. Каким-то чудом Эва дотащила себя до кухни. И у неё уже не было сил удивиться, когда она увидела сидящую за столом Ошун.
Та была в своём обычном жёлтом платье – почему-то мокром насквозь, хотя стояло солнечное утро и о вчерашнем дожде напоминали только искрящиеся капли на листьях деревьев. Волосы Ошун, небрежно закрученные в узел, тоже были мокрыми, в них запутались веточки и листья. На груди её блестело перламутровое ожерелье – радуга в пастях змей.
– Привет, – пробормотала Эва. Ошун взглянула на неё – и прыжком вскочила из-за стола.
– Что стряслось? Эвинья? Ты с ума сошла? Куда ушла вся твоя аше, что ты с ней сделала? Они что –
Эва, не ответив, рухнула на стул и уронила голову на столешницу. Бормоча проклятия в адрес бесстыжих живодёров и эгоистов, которым не жаль даже собственной сестры, Ошун обежала стол и схватила руки подруги.
– Сейчас! Моя тебе подойдёт в самый раз, бери! Ну, бери же, радость моя, напрягись немного, откройся! И пойдёт само! Эвинья, прошу тебя, давай! А потом я переубиваю их всех!!!
Горячий, как полуденное солнце, золотой шар ворвался в грудь Эвы – и мгновенно разлился по крови. Ошун, напряжённо сдвинув брови и закусив губу, волну за волной отдавала свою сверкающе-жёлтую, бурлящую и сладкую, как шампанское, аше. Эва чувствовала, как с неё сваливается чугунная тяжесть, как легче становится дышать, как утихает ноющая боль в суставах… Через несколько минут она глубоко вздохнула всей грудью, улыбнулась, откинула с лица волосы и хрипло сказала:
– Спасибо, Ошунинья.
– Никогда больше так не делай! – плюхаясь на стул, сердито отозвалась подруга. – Слышишь – никогда! Парни что – сошли с ума? Или напились до чертей? Вдвоём они запросто могли тебя угробить!
– Втроём… – пробормотала Эва, и Ошун схватилась за голову. Когда иссяк поток её ругательств, из которых «сукины дети» и «скоты неблагодарные» были самыми пристойными, Эва шёпотом вступилась за братьев:
– Может быть, они не знали?
– Не знали? – заголосила Ошун. – Не знали?! Всё они знали! Просто когда ещё удастся вот так! У-у, пиявки, воспользовались, что ты набитая дура… Такая аше, как у тебя, – самое лучшее, что может быть! Никакой маконьи не надо и никакого секса! Улетаешь в кайф и чувствуешь себя безгрешным ангелом! Но ведь надо же и совесть иметь! А эти кровососы в жизни ни о ком, кроме себя, не думали! И ты их ещё будешь покрывать?! Вот я, ей-богу, найду Огуна и всё ему…
– Не нужно, – перебила её Эва. – Объясни лучше, куда ты пропала! Все тебя ищут! Шанго сходит с ума! Решил, что ты его бросила!
– И поделом ему! – разом потемнев, буркнула Ошун. – Когда-нибудь и впрямь брошу! Зачем, скажи, зачем нужен мужчина, если в серьёзный момент его нет под рукой?
Эва вздохнула.
– Почему ты такая мокрая? Откуда ты вернулась? Я могу помочь?
Вместо ответа Ошун стянула с шеи радужное ожерелье и протянула его Эве.
– Возьми. Больше оно мне не нужно. А сейчас – нам пора.
– Нам с тобой?
– О, нет. – Ошун грустно улыбнулась и, повернувшись, вполголоса позвала:
– Ошосси, окэ аро!
Она ещё не закончила приветствия – а Ошосси уже вошёл в кухню, щурясь от солнечного света и обеими руками яростно скребя волосы. На нём не было майки, сползшие на бёдра штаны были сплошь покрыты потрескавшейся грязевой коркой. Ссадина на скуле превратилась в чудовищный, багрово-сизый синяк. Такой же синяк, пересечённый рваной царапиной, красовался на челюсти. Левого глаза почти не было видно. В перепутанных дредах запросто могла квартировать стая мартышек.
– Шанго? – сразу же спросила Ошун, глядя на изуродованную физиономию Ошосси и слегка меняясь в лице, – Вот горилла… совсем без мозгов… Сладкий, мне очень жаль. Ты поэтому не отзывался столько времени?
– Ты меня звала, и я здесь, – сквозь зубы буркнул Ошосси. – Я тебе должен. Покончим с этим поскорей.
Ошун без улыбки кивнула и поднялась из-за стола.
– Куда вы уходите? – испугалась Эва. – Ошун! Может быть…
– Не может, – ответил вместо Ошун Ошосси. Подойдя к сестре, он притянул её к себе, виновато поцеловал в лоб. – Эвинья, прости, ради бога… Я знать не знал, что эти засранцы тоже к утру подтянутся! И даже не проснулся! Это, вообще-то, было опасно… Ты почему нас всех не выкинула к чёртовой матери?!
Эва растерянно пожала плечами:
– Я тоже не проснулась…
– Так бы вот и перестреляла! – мстительно заявила Ошун. – Жаль, времени нет!
Ошосси серьёзно кивнул. Взглянул на сестру.
– Наверное, скоро вернёмся.
– Что передать нашим? – машинально спросила Эва. – Куда вы?
Ошосси хмуро улыбнулся:
– Дела.
Ошун, резко отбросив за спину волосы, шагнула на крыльцо. Вскинула руки, вся затрепетав в обрушившемся на неё солнечном свете. Ошосси встал ей за спину. Обернулся на миг, и Эва успела поймать усталый, безрадостный взгляд брата. А через мгновение она уже одна сидела за столом. Перед ней, забрызганное росой, лежало перламутровое ожерелье. К одной из змеек прилип лепесток багрово-красной орхидеи, похожий на вырванный язык. Эва долго, задумчиво разглядывала его. И – подскочила от неожиданности, услышав громоподобный рык:
– ОШУН, ШЛЮХА!!!
Шанго стоял в дверном проёме, занимая его целиком. Бёдра его были обмотаны красным полотенцем. Солнечный свет бил ему в лицо, и, взглянув в глаза брата, Эва зажмурилась от ужаса.
Глупо было спрашивать, откуда брат узнал, что Ошун только что была здесь. Ни с чем нельзя было спутать этот свежий запах влажных цветов и речной воды, наполнявший кухню. И мокрое перламутровое ожерелье взлетело в воздух, когда кулак Шанго обрушился на столешницу.
– Где эта потаскуха? Где Ошосси?! Эвинья, отвечай мне!!!
Эва не смогла не только ответить, но даже вскрикнуть. Раздался звон, и на голову ей дождём посыпались осколки из разбитого оконного стекла. Свалившись с табуретки, Эва кубарем откатилась под стол. И вовремя: через мгновение на то место, где она сидела, рухнула посудная полка. Оторванная дверца буфета пронеслась через всю кухню и, выбив оконную раму, свалилась в палисадник. На пол с грохотом полетели кастрюли и сковородки. Тяжеленная чугунная плита времён военной диктатуры совершила балетный пируэт и застыла посреди кухни. Затрещав, обломился карниз с жалюзи. Закачался и застонал холодильник, украшенный огромной вмятиной от ударившего в него кулака. С треском заискрила сорванная проводка. Белёная стена затрещала и пошла паутиной трещин. Соскочила с петли входная дверь. Скорчившись в комок, Эва слушала грохот, звон стекла, рычание и бешеную ругань – и молилась только об одном: чтобы выдержал спаситель-стол.