Анастасия Дробина – Мы странно встретились (страница 35)

Запечатав письмо, Анна отдала его горничной, приказав немедленно доставить послание Петру в Английский клуб, и ушла в свою спальню. Там она села на постель и долго сидела не двигаясь, глядя в стену, на которой еще плясали солнечные зайчики, и горько улыбаясь. Слез не было. Они не пришли даже тогда, когда солнце ушло из комнаты, под занавеску вползли сумеречные тени, а Анна молча опустила гудящую голову на подушку. Она не спала; ее охватило странное, сковывающее забытье, медленно текли обрывки мыслей, думалось о каких-то пустяках, о том, что, к счастью, теперь ей никуда не придется ездить по вечерам, что, по крайней мере, Соня устроена, что этот дом, скорее всего, останется ей, Анне, что княжна Лезвицкая совсем не глупа, и Петру, возможно, даже повезло… Измучившись от этих сумбурных размышлений, Анна начала дремать и очнулась от осторожного стука в дверь. В комнате, к ее изумлению, было темным-темно.

— Даша! Это ты? Который час?

— Десятый, барыня… Спите? Гость к вам!

— Петр приехал?! — Анна торчком села на постели, схватилась за мгновенно занывшие виски. — Боже, да ты отдала ли письмо?

— Как есть исполнено-с, еще днем отдала, они и прочитавши… И сказавши, что заедут к вам на днях для… то есть явятся все едино, только не сегодня. Не Петр это Григорьич, а другой совсем господин. Черменский Владимир Дмитрич. Говорит, знакомы вы с ним.

Имя это в самом деле показалось Анне знакомым. Мучительно вспоминая, она зажгла свечу, кое-как привела в порядок волосы, похлопала пальцами по щекам и пошла в гостиную, думая о том, какой странный день сегодня: визит за визитом, и все неожиданные…

Едва увидев Черменского, Анна сразу вспомнила его. Они виделись более полугода назад, говорили всего полчаса, и тогда, после пожара, лохматый и перемазанный сажей, он выглядел кем угодно, только не офицером российской армии. Но не узнать этих светло-серых, спокойных глаз на темном от загара лице было невозможно. Анна невольно улыбнулась и сказала, протягивая руку:

— Добрый вечер, Владимир Дмитриевич.

— Здравствуйте, Анна Николаевна. — Владимир поцеловал ей руку, коротко, по-военному поклонился. Формы, впрочем, на Черменском не было, а был довольно добротный серый, в тон глазам, штатский костюм. Мягкую шляпу он держал в руке.

— Рада видеть вас у себя, — вежливо сказала Анна. Висок сильно кольнуло, она невольно поморщилась, и Черменский поспешно сказал:

— Анна Николаевна, я прекрасно понимаю, что время для визитов позднее, а мы с вами не настолько коротко знакомы, чтобы… Позвольте, я буду краток и как можно быстрее избавлю вас от своего общества. Поверьте, что… Просто обратиться мне более не к кому, а поиски мои зашли в тупик, и я не представляю…

Анна слушала эту довольно сбивчивую речь с растущим недоумением. Когда же Черменский смешался окончательно и, проворчав про себя: «Болван…», умолк, она растерянно спросила:

— Что же вам угодно? Я всей душой готова помочь, но объясните наконец внятно…

— Мне угодно узнать от вас нахождение вашей сестры, Софьи Николаевны, — явно обрадовавшись прямо поставленному вопросу, отрапортовал Черменский. И, тут же снова смешавшись под пристальным взглядом Анны, добавил: — Я понимаю, что вы вправе думать… Но, видите ли, мои намерения…

— Ваши — что? — подняла брови Анна. Это была игра: все его намерения она уже поняла и сейчас едва удерживалась от смеха, глядя на смущенное лицо Черменского. Пока он думал, что сказать, Анна громко позвала:

— Даша! Чаю нам и закусок в маленькую гостиную! И — никого не принимать!

— Слушаюсь! — любопытное лицо горничной просунулось в дверь. — А ежели Петр Григорьич изволят?..

— Тем более! Прошу вас, Владимир Дмитриевич.

Они прошли в небольшую комнату с зелеными штофными обоями, расположились за круглым столом, покрытым зеленой же бархатной скатертью; Анна сама зажгла свечи. Горничная принесла чай; Анна, подумав, попросила еще бутылку вина и заставила Черменского выпить бокал («На улице так холодно, не спорьте»). На самом деле она рассчитывала, что после этого ему легче будет говорить. Так и вышло: спустя несколько минут Черменский, поминутно отпивая от второго уже бокала и напрочь забыв об остывающем в чашке чае, говорил не останавливаясь. Говорил о том, как все эти месяцы искал Софью по городам, как побывал вслед за труппой Чаева в Калуге, Рязани, Тамбове и Серпухове, как в Орле нашел вернувшегося из Казани самого Чаева, занятого набором новой труппы, который заявил, что никогда не виделся с девицей Софьей Грешневой и тем более не мог принять ее в труппу, поскольку ни средств, ни свободного ангажемента у него тогда не было.

— И тогда я вспомнил о вас, — с натянутой усмешкой закончил он. — Ведь вы — единственная родственница Софьи Николаевны, и, вероятно, она написала вам о своем нахождении при первой же возможности. Это ведь правда?

— Да, она мне пишет, — медленно, глядя прямо в светло-серые глаза, сказала Анна. — Она действительно не нашла этого… Чаева, но смогла устроиться в другую труппу и сейчас играет на сцене.

Анна замолчала. Молчал и Черменский, выжидательно глядя на нее. Когда молчание стало уже неприличным, он со вздохом сказал:

— Анна Николаевна… Разумеется, я не могу ничего от вас требовать. Вы вправе опасаться за свою сестру, вправе не доверять первому встречному, коим я для вас являюсь, но… Но я, собственно, явился к вам просить руки вашей сестры, и…

— Как? — Анне показалось, что она ослышалась. Черменский повторил. Анна взялась пальцами за виски, недоверчиво улыбнулась: — Руки Софьи? Вот так, без приданого? При всей сомнительной нашей репутации? Мне ведь известна ваша семья, Владимир Дмитриевич, я была представлена когда-то вашему отцу, генералу Черменскому. Насколько я могу знать, вы богаты.

— Я единственный наследник отца.

— Я не буду расспрашивать об обстоятельствах, из-за которых вы не живете дома, но… Вы еще не лишены наследства?

— Надеюсь, нет, — серьезно ответил Владимир. — По крайней мере, причины для этого не существует.

— И тем не менее вы готовы жениться на Софье?

— Да.

— После того, как были знакомы с ней один день?

— Одну ночь, — машинально ответил Владимир. И тут же скулы его залились горячим румянцем. — Бог мой, Анна Николаевна… Ради бога, простите меня, я не имел в виду… Вот болван! Вы, конечно, можете мне не верить, вы меня не знаете, но клянусь честью…

— Я знаю Софью, — спокойно остановила его Анна. — Разумеется, между вами ничего не могло быть. Скажите, она… м-м… знает о ваших намерениях?

— К сожалению, нет, — пожал плечами Владимир. — У меня не было возможности…

— Так напишите ей, Владимир Дмитриевич, — улыбнувшись, сказала Анна. — И отправляйтесь сами вслед за письмом. Вам надобно спешить, вы должны понимать, что такое жизнь актрисы. Выгодный ангажемент из соседней губернии — и опять не найти следов.

— Вы согласны? — Владимир вскочил из-за стола.

— Согласие вам даст Софья. Со своей стороны скажу, что не буду мешать. Напишите ей прямо сейчас, я сообщу вам адрес. И сядьте, ради бога, вы сейчас перевернете стол.

Садиться Владимир не стал. Обойдя стол, он взял протянутую руку Анны, бережно поцеловал ее. Серьезно сказал:

— Теперь вы всегда и во всем можете рассчитывать на меня. Надеюсь всегда оставаться вашим другом. Даже в том случае, если Софья Николаевна мне откажет.

— Надеюсь, что не откажет, — также без улыбки ответила Анна. — Оставайтесь здесь, Владимир Дмитриевич, Даша сейчас принесет вам перо и бумагу. А меня извините, я покину вас ненадолго.

Когда спустя полчаса Анна вновь вошла в зеленую гостиную, Владимир спал, неудобно прислонившись к жесткому диванному валику. Несколько листов бумаги, скомканные, лежали на скатерти, один, сложенный вчетверо, был прижат чернильницей. Свечи оплыли почти до основания и угрожающе мигали, готовясь погаснуть. С минуту Анна колебалась; но затем все же прокралась на цыпочках к столу, приподняла чернильницу и развернула письмо.

Оно было коротким. Последние строки Анна дочитывала с улыбкой. Закончив, она аккуратно сложила бумажный лист, снова подсунула его под чернильницу, прикрыла молодого человека своей тяжелой шалью и задула свечи.

Рано утром, еще в сумерках, Владимир вышел из дома Анны. Хозяйка, несмотря на предрассветный час, сама вышла проводить его и стояла рядом с ним у крыльца.

— Простите меня еще раз, Анна Николаевна, — сокрушенно каялся Владимир. — Просто позор: заснуть на диване в чужом доме, как пьяный гусар у… Впрочем, неважно.

— В самом деле неважно, — зевнув, улыбнулась Анна. — Боюсь только, что диван этот слишком жесткий. Вряд ли вы хорошо выспались.

— Спал как сурок, — развеял ее сомнения Владимир. — Поверьте, после привокзальных гостиниц ваш рекамье — просто облако в раю.

— Когда вы отправляетесь?

— Прямо сейчас.

— Что ж, счастливого пути. Ваше письмо я отправлю нынче же сама.

— Благодарю вас, Анна Николаевна, — снова сказал Владимир. Анна улыбнулась, кивнула и шагнула назад, за дверь. А Владимир быстро зашагал по заметенной снегом тропинке к калитке.

Вдоль забора прыгал по сугробам замерзший Северьян.

— Знаете что, Владимир Дмитрич, свинство это! — сердито заявил он, когда Владимир приблизился. — Обещали до ночи в гостиницу явиться, а сами?.. Мне что думать прикажете? Что вас зарезали в переулке где-то? Неужто упредить не могли? Я полночи в гостинице как на гвоздях просидел, а вторые полночи, как цуцик, здесь, под забором, пропрыгал… Спасибо, горничная в этом дому жалистная, пустила в кухню…