Анастасия Дробина – Мы странно встретились (страница 30)

Он пришел. Еще издали Катерина увидела его взъерошенную фигуру, оседлавшую забор, и невольно прибавила шагу. Приближаясь к забору, она постаралась изобразить равнодушие на лице, но Васька все равно заметил что-то и, прыгая с забора в сугроб, подозрительно спросил:

— С чего веселая такая? Соскучилась, что ль? Вчерась небось не пришла, я, как ворона примерзшая, два часа тута сидел, чуть не помер, а она…

— Дурак, — останавливаясь, сказала Катерина. — Хочешь, чтобы меня увидели? Надо осторожнее.

Он ухмыльнулся. Увязая валенками в глубоком снегу, подошел ближе, уже привычно притянул Катерину к себе, поцеловал — сначала один раз, потом, осмелев, другой. Она с досадой отстранила его.

— Подожди, боже мой… Мне поговорить с тобой надо, а времени мало. Стой. Слушай.

Выслушав, Васька перестал скалиться. Нахмурился, поскреб волосы под шапкой, зачем-то проследил взглядом за летящей вороной, пнул валенком невысокий сугроб. Медленно поднял на Катерину желтые глаза — разом похолодевшие и серьезные.

— Стало быть, большие деньги?

— Очень, — подтвердила Катерина, хотя сама не была уверена в сумме. — И будут у начальницы в кабинете только один день, самое большое — два.

— В кабинете, говоришь… — задумчиво повторил Васька. Глаза его заблестели совершенно разбойничьей искрой, и это неожиданно так понравилось Катерине, что она долго не могла отвести глаз от его физиономии. Но Васька напряженно размышлял и не заметил этого.

— В кабинете, стало быть… а как до этого кабинету добираться-то? С форсом через парадный вход?

— Через черный, — не заметив насмешки, поправила Катерина. — Через дворницкую — на лестницу, а там…

— А там — дворник.

— Дворник — твоя забота, — отрезала Катерина. — Напои, отрави, по голове стукни.

— Ого, лихая какая! — покрутил головой Васька. — Сама-то хоть раз такое проделывала?

Катерина молча посмотрела на него, и под этим взглядом Васька поежился.

— Ладныть, помозгую, что с вашим дворником сотворить… — проворчал он. — Старый он?

— Старый. И пьет много. Справишься без труда.

— Справиться-то справлюсь… — Васька еще хмурился. — А что, ежели не доберемся мы до этих денег? Где они лежать будут, знаешь? Ведь середь ночи кабинет громить — дело долгое, и шуму будет много. Надо чтобы наверняка, чтоб войти, взять, сховать — и ноги в руки, а так только погорим по-глупому, и боле ничего.

— Я узнаю, — твердым голосом пообещала Катерина, хотя ни малейшего соображения по поводу того, как попасть в кабинет начальницы приюта, у нее не было. Она была там лишь однажды, когда ее только привезли в приют и привели показать госпоже Танеевой. «Ничего. До Рождества еще полторы недели. Придумаю что-нибудь».

— За наводку-то что хочешь? — неожиданно повеселев, спросил Васька. Не отвечая на его улыбку, Катерина сказала:

— Половину. И уехать поможешь.

— Не много тебе половину? — закатился хохотом Васька. Катерина, не ответив, повернулась и пошла прочь. Васька догнал ее уже на аллее, схватил за плечи:

— Куда? Вот ведь зола печная! Чуть дохни — вспыхивает! Да будет, будет тебе половина! И я в придачу! Берешь али мало?

— А товар хорош? — хмыкнула Катерина. Васька потянул ее на себя, неловко обнял, запрокинув ей голову, и Катерина увидела серое зимнее небо. Снежинки летели ей в глаза, и она опустила ресницы. Пусть… Не плохо же. И не больно.

— Ну, хватит… Будет. — Чуть погодя она оттолкнула Ваську и вытерла рот. — Уймись и слушай меня…

— Да как же тут уняться-то… — пробормотал он, ероша ладонью волосы и забыв о шапке, упавшей в глубокий снег. — Ох ты ж какая… Сладкая…

— Угомонись! — рассердилась Катерина. — Слушай! Я, наверное, неделю сюда не приду, ты тоже не приходи. А потом — каждый день здесь сиди и жди! Если приду — все получится. И где деньги держат, я узнаю. А если нет — значит, все пустое. Понятно?

— Чего не понять…

— Так ступай. — Она нагнулась за Васькиной шапкой, отряхнула ее, подала хозяину. Тот скомкал ее в ладони, и от взгляда желтых глаз Катерине снова стало не по себе. Ей не хотелось, чтобы Васька заметил ее смятение. Губы еще ныли от непривычного поцелуя, и решить, понравилось ей это или нет, Катерина пока не могла.

— Ступай, — сухо повторила она и, не дожидаясь Васькиного исчезновения, сама быстрым шагом пошла по аллее. Васька стоял в сугробе и смотрел ей вслед. Затем усмехнулся, вернулся к забору и привычно вскарабкался на него.

Было уже довольно поздно, прогулка вот-вот должна была подойти к концу, и Катерина побежала. И — со всего размаху столкнулась на повороте аллеи с Таней Сенчиной. Та, не удержавшись, упала в снег, возмущенно завопила:

— Куда летишь, шалая?

— Не твое дело, — на бегу бросила Катерина. И застыла, услышав за спиной тонкое, ехидное:

— Что, сладенько на морозе с кавалером лизаться?!

Медленно-медленно Катерина повернулась. Поднимающаяся из сугроба Сенчина, забыв о сбившемся на спину платке, смотрела на нее с нескрываемым злорадством. Катерина тут же все поняла: и то, что проклятая Танька выследила их с Васькой, и что не замедлит сообщить об этом воспитательнице, и что теперь ее в лучшем случае не будут больше выпускать на прогулки, и что все теперь пропало… И тут что-то бешеное, быстрое застучало в голове, и стало холодно вискам, и почему-то совсем не страшно. Глубоко вздохнув, Катерина спросила:

— Что, уже и ябедничать бегала, змея?

— Сбегаю, не опоздаю, не беспокойся! — с торжеством выкрикнула Сенчина. Она хотела было сказать что-то еще, но тут же поняла, что уже снова лежит на снегу, что голова ее — в сугробе, что над ней нагнулась сумасшедшая цыганка Грешнева с черным от ярости лицом и что спасение ее теперь — только в крике. И Сенчина закричала.

Вскоре на главной аллее послышался топот бегущих ног и взволнованные восклицания. Услышав их, Катерина вскочила на ноги, нагнулась к стонущей Сенчиной, которая кулаком размазывала по щеке кровь из расквашенного носа, и тихо, очень спокойно сказала:

— Скажешь про кавалера — ночью к тебе приду, жилу перекушу и кровь выпью.

Сенчина тихо завыла, отползая от Катерины на четвереньках. У нее было сильно разбито лицо и вырван клок белокурых волос: больше Катерина ничего не успела. На аллее появились Елена Васильевна и несколько девушек. При виде растерзанной Сенчиной раздалось дружное «Ах!», и воспитательница сумела только всплеснуть руками и потрясенно спросить:

— Сенчина! Грешнева! Да что же это? Почему?!

Катерина пожала плечами. Кивнув на Сенчину, сказала:

— Елена Васильевна, спросите у нее.

Сенчина, шатаясь и держась за голову, поднялась. Мгновение они с Катериной смотрели друг на друга. Затем Сенчина прошептала:

— Я сказала, что лучше ее петли кладу…

— Что?! — ужаснулась воспитательница. — Катя! Грешнева! И из-за такого пустяка?! Да как же можно?! Немедленно за мной!

Катерина молча подняла со снега свой платок и пошла вслед за воспитательницей. Когда она проходила мимо поднявшейся было Сенчиной, та отпрянула и снова повалилась в сугроб, но Катерина даже не обернулась. В горле шипучим вином кипела радость, бешеная радость, какой она не испытывала, кажется, еще ни разу в жизни: ябеда не проболталась. А больше ничего не страшно.

— Раздевайся и немедленно иди со мной! Пусть госпожа Танеева решает, что с тобой делать! Здесь приют для девиц, а не тюрьма или каторга! — выходила из себя Елена Васильевна, и даже ее бесцветные глаза воодушевленно блестели. — Ступай со мной, говорят тебе! Мы идем к начальнице приюта! Да чему же ты улыбаешься, бессовестная?!

— Прошу прощения, госпожа Питирина, — сдержанно сказала Катерина, погасив счастливую улыбку. Воистину, ее ангел-хранитель проснулся и вспомнил о ней… Только бы начальница оказалась у себя в кабинете!

Катеринин ангел-хранитель, видимо, в самом деле пробудился: госпожа Танеева только что вернулась из Департамента и сидела за столом, разбирая бумаги, когда в кабинет ворвалась растрепанная воспитательница среднего отделения, подталкивая впереди себя Катерину. Та, понимая, что отчаянная радость и торжество в глазах могут испортить ей все, тем не менее чувствовала, что не в силах скрывать это, и поэтому как можно ниже опустила голову, надеясь, что это придаст ей виноватый вид.

— Госпожа Танеева, простите, но терпеть это более невозможно! — провозгласила Елена Васильевна, взяв Катерину за плечо и ставя ее перед столом начальницы. Та упорно смотрела себе под ноги, на пушистый зеленый ковер с дрожащим на нем кругом света от лампы. Куда же здесь можно прятать деньги, где их лучше держать? Над ухом, как прихлопнутая тряпкой муха, возмущенно жужжала воспитательница, излагая суть Катерининого преступления; затем басистым шмелем вступила госпожа Танеева. Начальница приюта долго вещала о достойном девицы поведении и благонравии, напомнила Катерине о том, при каких обстоятельствах и благодаря чьему заступничеству она была принята в это заведение, намекнула, что уголовным преступницам здесь вовсе не место и только поручительство Катерининых покровителей, вера в ее послушание и исправление, надежда на то, что в ее душе сохранилась любовь к Богу, позволили… и ей не хотелось бы сожалеть… возможно, она ошиблась, и такая испорченная девица вовсе не стоит… если девица Грешнева полагает, что вернуть ее в исправительный дом будет слишком трудно, то она жестоко ошибается…