Анастасия Борзенко – Мечта мечты (страница 17)
Федор Петрович кашлял долго. Руку все держал вытянутой. Он медленно сползал с коляски. С каждым движением Федора вниз, Андрей ощущал новую волну. Было страшно. Казалось, еще одно нелепое неосторожное движение и старик умрет. Его пугала старость в своем обличии. На самом деле пугала. Старик резко успокоился.
— Воды, — произнес сухо. Облизал губы. Его лицо было бледным, пальцы крепко вжаты в подлокотники.
Андрей Сергеевич подбежал к графину с водой, налил стакан. Руки не слушались, стакан упал и разбился. Машинально вспомнилось, что когда-то точно также упал, но не разлетелся на куски, остался цел. Стекло другое? Вода другая?
Федор Петрович сидел оцепеневший, словно мертвец. Кожа на лице натянулась, покраснела. Ярко выразились глазные впадины. Он слушал. Весь растворился в слухе.
— Вам везет, доктор. Он, — Федор Петрович указал пальцем вверх куда-то. — Он хочет мне сказать, что я не прав. Все милосердию учит.
Андрей не понимал смысла сказанного. Поднял графин. Отпил жадно из него. Вода спасительной казалась. Хотелось превратиться в молекулу чего-то большого, жидкого, необъятного.
— Сядьте, Андрей, — Федор Петрович указал подле себя. Андрей подчинился. Вокруг желтело.
— Знаете, доктор. Есть люди-ангелы. Они умирают как ангелы, чтобы потом. В мир ясности и доброты, — рассмеялся. Андрею не нравился этот его смех. Скрипучий, такой же скрипучий, маленькими иглами впивающийся в мозг, как когда-то, в начале.
— А есть люди как крысы. И подобно крысам, — Андрея Сергеевича затошнило. Его начало трясти, резко скрутило желудок.
— Что это было? — еле произнес он. Опустился на пол, голова тяжело упала к ногам старика.
— Лекарство, Андрей. Я лечу мир от вас, — говорил спокойно, четко. — Я знал, что вы будете пить из графина. Вы всегда из него пьете. История двух сумасшедших…! (он больше произнес со злостью, нежели с горечью, как хотел). Да, я знаю все, знаю все, доктор. Вы растоптали меня. Открылся вам, прожил заново с вами всю жизнь. Для чего? Мы снова на истоках, все сначала, мой дорогой Андрей.
Старик на ощупь нашел голову Андрея. Закрыл теплой сухой ладонью его лицо.
Он еще дышал.
— Ты думаешь, наверное, зачем я так с тобой. За что тебе это все. Такой молодой, — он болезненно покачал головой. — Знаешь, есть такая заповедь Христа «не суди». Он знал, что говорил. Ты предал меня!!! — сильно сжал виски молодого человека.
Тот не чувствовал силы давления на голову. Желтизна перед глазами чернела. Федор опустился на пол, обнял молодого человека за голову, прижался губами к его лбу.
— Я любил тебе, Андрей. Как сына. Как сына женщины, ставшей для меня частью. Какой частью… всем сердцем моим. Боже!!! — он кричал. Слезы катились из глаз. Руки все сильнее сдавливали голову Андрея:
— Куда смотришь ты, Господи? Нет просто искренности, она только в представлении, в представлении. Тишина… Вы не слышите меня больше, доктор. Может быть, видите откуда-нибудь сверху. Скажите ИМ, чтобы они не осуждали меня. Я любил ИХ обеих.
Федор Петрович зарыдал в голос, бил себя по лицу руками, звал на помощь.
— Я сочувствую вам. Женщина, — Ангелина много часов провела в кабинете Андрея. Гладила бережно руками мебель, всеми силами пытаясь поймать кусочки, жалкие кусочки молодого человека, которые хранили стены и все, что их заполняло. Полы. Еще хранили родной звук его шагов. Стол, бумаги, бумаги — их касались его родные руки. Не хотелось уходить панически. Вцепилась в комнату всем сознанием своим и думалось, чем меньше времени здесь, тем меньше боли в сердце. Там, в мире, в жизни… Где нет ничего, связанного с ним.
Федор знал, что Ангелина будет в кабинете. Не думал, что так долго.
Она слышала его слова. Тихонько повернулась к старику и посмотрела в глаза. Долго.
— Вы убили его, — сказала сипло. Спокойно. Ее затошнило.
— Вы чудовище. Я знала обо всем, о каждом слове, сказанном вами. Я поняла. Сразу поняла. Вы ответите за все, жалкий человек.
Федор Петрович горько улыбнулся. Как умел.
— Я слепой жалкий старик, Ангелина. Вы сами сказали.
Женщина казалась еще некрасивее, чем прежде. Натертое лицо болело сильно. Она держалась, что есть сил.
— Зачем… Вы зачем?
— Я наказал его. Жестоко, вы думаете. Странно.
Ангелина ударила его по лицу. Перед глазами расплылось белое пятно — он забыл уже, как выглядят цвета. Все, только черный.
— Жизнь может наказывать! Жизнь! Кто вы такой?
Он ближе подвинул коляску к двери.
— Его жизнь это то, что его окружало. Я есть его жизнь. Вы были его жизнью…
Она расплакалась громко. Пыталась говорить четко, губы не слушались, глаза не слушались и тонули в слезах.
— Вы испортили всю жизнь мою. Всю мою жизнь. Я проклинаю вас.
— Спасибо вам. Большей нелепицы не слышал еще. Я и так проклятый с рождения. Но мне жаль вас. Я думал только о себе в тот момент. Андрей жив во мне, и будет жить до самого конца. Я наказал его и простил. Такой вот ценой все это далось.
— Вы ответите перед Богом, я клянусь вам!
— Мне нечего терять, женщина.
Сухо и жестоко прозвучали его слова. Ангелине стало жутко, что может навредить человеку, которому нечего терять? Ему ничего не страшно, ему все БЕЗРАЗЛИЧНО…
«Я перестала. — Она улыбнулась искренне. Оттого, что все хорошо. Мы сидели на грязном полу.
— Что перестала?
— Перестала… В общем. Я поставила себя на место.
Она все утро боролась с навязчивостью и сказала об этом сразу, как я пришел. Я не удивился, застав Ее за этим — больше удивило бы полное отсутствие умственных надуманных (именно!) нагрузок.
— С утра не могла отделаться от мыслей о Семене. Все мысли о нем. Понимаю, что глупо, но должна была с ним поговорить. Сказать все, — Она пила много воды. Когда бросила пустую бутыль в корзину, я увидел в ней телефон.
Перехватила взгляд. Смутилась:
— Я говорила с ним сегодня очень много раз. Говорю, а он кладет трубку, а я понимаю, что не все… Вот так весь день.
Наверное правильное решение — телефон в корзину — лишение себя возможности. Можно еще писать письма… Надо сказать Ей.
— Так, я же не от скуки, Федор. Не могла сдержать себя. А потом вдруг, получилось!
Я подумал — нелепо как. Снова наедине. Она говорит о Семене, я слушаю. Снова. Хочется вернуться к мысли, что нет третьего. Невозможно.
— Искренне рад. А я вот не могу. Скажи, как у тебя получилось?
Она задумалась. Вытянула ноги — солнце освещало их сквозь стекла. Я решил, что они идеальной формы.
— Самое главное, как ты это воспринимаешь — распущенность, назовем так., - да, логично моральную неустойчивость и навязчивость именовать распущенностью. Ты это ты. И все. (…у меня пропал дар речи).
— Хочешь сказать, не думаешь о Семене?
Она бессильно опустила голову на грудь. Показалось, слишком бессильно. От необдуманного движения больно ударила подбородок. Мне стало смешно. Боже, как на может перестать, если, будучи в своем возрасте, даже действия, физические действия Ее не осознанны!
В глазах появились слезы обиды.
— Не нужен мне Семен! Как ты не поймешь, это та бесконтрольная часть, которая имеет нечто невысказанное. Не могу ее сдержать. Понимаю, глупой кажусь Семену. Это не зависит от меня, пойми. Я все осознаю. Но и в этом глупого не вижу, сначала. А сказала, что перестала, потому что вдруг толчок внутри и поняла, что я — это я. Здесь. А Семен это Семен. Там. Мы встретимся вечером. Все будет как будет. Вот не знаю, отчего так… навязчиво. Нет причин.
Волосы играли под лучами. Сжать. Сжать. Сжать их!
Да, на самом деле навязчивость как паутина, нет спасения смириться и отдаться. Тогда спокойствие. В противном случае — миллионы убитых нервных клеток.
Она замолчала. ВСПОМНИЛА, ЧТО ПЕРЕСТАЛА.
Я же не хотел переставать. Навязчивость мозга много больше чем пустота. Знаю, была бы пустота без навязчивости к Ней.»
— Я боюсь смерти, — Филипп бледен был уже несколько дней. С того дня, как потеряли Андрея Сергеевича.
Федор Петрович хотел объяснить Филиппу, что собеседник из него плохой. Болело все. Вот это было настоящее болото сознания. Вертело мутным и неразборчивым в голове, нездоровое возбуждение мозга утомляло сильно.
Сергей Иванович вздохнул тяжело. Его пугала много больше не сама смерть, а невозможность, абсолютная невозможность видеть более Андрея Сергеевича.
Федор смутился, не знал, что в комнате есть еще люди. Откуда мог знать? Подумал вдруг с холодным страхом, что помнит не всех…Филипп, Андрей Сергеевич, вера, Саша… Тот седой старик, еще, кажется, люди… Не знал их, не хотел знать. Словно тени были.
Молчаливо жили в Доме. Скучно и серо.