Анастасия Борзенко – Мечта мечты (страница 12)
— Нет, он не лысый. Вы ошибаетесь. — Она с улыбкой обратилась к образу. Посмотрела наверх, перевела взгляд на меня и вдруг Ее опять словно что-то осенило Ее. Она схватилась за воротник рубашки и начала его трясти:
— Женщина всегда права. Женщина всегда права, если она назвала вас лысым, значит, вы обязаны быть лысым, — оттолкнула мужчину от себя и разразилась в рыданиях. Легла на асфальт. Женщина устало прокомментировала:
— Она пьет…
Мужчина, испытавший особенно сильный стресс за этот день, ударил по дереву.
Ладонь попала на подлый сук. Мне было жаль его больше всех.
— Врача… — простонал он.
Кровь текла быстро. Он сел на землю, ноги не держали трясущееся от боли и шока тело:
— И ей врача!
— Окно кто будет вставлять, собаку лечить? Нет уж, пусть пьяная, чем ненормальная.
Женщина больше всех меня удивила своими рассуждениями, практичность вполне похвальная черта характера. Мужчина, с трудом сдерживаясь, прошептал (думаю, чтобы Она не услышала и снова не предложила своего решения ситуации):
— Собачку вашу жаль… Что не убило. Похороны я оплатил бы.
Трудно описать, на что стало похоже лицо женщины.
— Есть люди, гораздо хуже собак, к ним на похороны точно никто не придет.
Мужчина поднялся. Сжал больную руку. Застонал от боли. Поднял лицо — его глаза были неистовы. Он подошел к женщине и схватил крепко руками шею. Собака образа несколько раз пыталась укусить мужчину и неоднократно пачкала ему двери (по моему мнению, хозяйка уговорила пса сделать это, если конечно сама не…) так что, будь я на его месте, обрадовался бы кончине четвероногого мерзавца тоже. Женщина, куда-то растерявшая храбрость, завыла в голос, призывая на помощь стражей порядка.
Откуда-то сверху выплеснули воду, чтобы привести мужчину в трезвое чувство, наверное. Это ужасно развеселило Лиду.
Я, стоящий в глупом оцепенении все это время, наконец спохватился, и схватив Ее на руки решил как можно быстрее отнести к себе.
Она пришла в себя у меня на кресле. Приступ истерического смеха продолжался очень долго, и я ничего не мог с Ней поделать. Я налил ей чаю. Покачала отрицательно головой.
— Мне покрепче.
Я отказал.
— Сначала чай. Ты…
— Я не пьяна! — сказала это с такой горечью, что мне самому горько стало. Ее ясные глаза смотрели сквозь меня несколько секунд. Потом, словно выдернув взгляд из «ничто», Она положила его на меня. Долго молчала. В какой то момент разразилась снова больным смехом. Я не стал мешать Ее истерике на этот раз.
Успокоилась совершенно внезапно. На долю секунды. Только лишь чтобы произнести убийственное:
— Семен. Умер.
Я не совсем уяснил себе Ее слова сначала. Опять истерический хохот, ставший той каплей, которая очерчивает границу между туманной сознательностью и ужасающим пониманием действительности. Я дал ей пощечину. Она ударила меня по лицу. У меня потемнело в глазах от злости и бессилия перед смертью. Я ударил Ее снова. Потом еще. И еще. И еще… В себя я пришел уже на улице, в совершенно незнакомой мне местности. Моя душа была невменяема. Мои руки были в крови…»
— Больше вы ее не видели? — спросил Андрей Сергеевич после некоторого молчания. И этот вопрос дался ему с трудом, он не знал, что думать после прочитанного.
Федор Петрович грустно улыбнулся. Андрей Сергеевич не знал, посочувствовать ему, либо высказать свое мнение. Вдруг понял, что не чувствует к этому человеку ни отвращения. В чем то даже сострадает: время отплатило за все сполна. Он развернулся, чтобы выйти из комнаты.
— Вы не хотите дослушать, что было потом? — старик остановил его.
— Как… Как вы живете с этим, Федор Петрович?
Федор Петрович какое то время сидел молча, потом громко рассмеялся. Он понял, какие выводы сделал молодой человек. Ему было неприятно даже, что Андрей позволил себе представить именно так. Старик решил объясниться и направился вслед за ним.
Андрея Сергеевича он нагнал в его кабинете. Старику здесь нравилось, не похоже было, что это рабочая обитель работника медицины. Никакой чопорной официальности, нагоняющей тоску на здорового человека, не говоря уже о пожилых людях, для которых это место было постоянным для посещения.
Молодой человек лежал на кушетке. Не разувшись, как отметил вдруг Федор Петрович. Такого он себе не позволял никогда. Туфли, аккуратно поставленные, стояли на полу, всегда. Так тревожно было в воздухе и влажно. От избытка всего этого у Федора Петровича закружилась голова, и ему казалось, что все вокруг непростительно отдает тревогой.
Андрей Сергеевич не услышал робкий вопрос старика, можно ли войти. Стало еще смешнее от того, что Андрей Сергеевич словно лишился способности не то, чтобы говорить самостоятельно, стоять от услышанной истории. Его лицо было бледно и Федор Петрович впервые обратил внимание, насколько оно худое. Андрей лежал, прикрыв глаза. Он не слышал ни веселые попытки извинений Федора Петровича, ничего.
Старику надоела эта нелепая игра.
— Не хотите меня слушать, не слушайте. Но знайте — моя совесть чиста и мне даже стыдно за вас.
Андрей Сергеевич молчал. Открыл глаза, провел взглядом по потолку.
— Я бы все равно хотел объясниться — жизнь… Она непоколебима, спору нет. Никто не в праве давать свои решения жизни.
Андрей приподнялся с кровати.
— Она умерла… — его взгляд выражал столько эмоций одновременно, и не выражал ничего.
Федора Петровича ситуация начала выводить из себя.
— Вы не желаете меня слушать, молодой человек. Понаделали кучу выводов, и теперь такие вещи говорите. Может быть, скорее всего, я не знаю сам. Но от моих рук Лида не умерла!
Андрей грустно поморщился.
— Она умерла… Вера умерла сегодня утром …
— Мы не, не вправе давать свои решения жизни. Мы сами готовые решения этой проблемы. Вопрос в том, когда правильно себя сформулировать в качестве решения, все лишь вопрос времени, и проблема решена. Решение вот оно, живое и готовое. Решение проблемы, имя которой жизнь, сам человек. Интересно как я сказал. Для каждого свои способы формулировки себя, но…
Федор Петрович сам не понимал, что говорит. Ему просто необходимо было говорить. Хоть что. Он чувствовал, как губы предательски кривятся в больной гримасе, а глаза застилает пелена слез. На какое — то мгновение все вокруг потемнело и наступило уютное ощущение полного спокойствия.
В себя он пришел в кромешной темноте — вдруг показалось, что прошло очень много времени. Андрей был рядом, он чувствовал горе молодого человека. Тот нарушил черноту повисшей тишины.
— Включите свет, Андрей.
Андрей тревожно молчал. Старик вдруг почувствовал страх — леденящий, но спокойный, что страшило еще больше.
— Я попросил…
Он почувствовал руку молодого человека на своей руке. Он сжал руку. Он понял. Некоторое время сидел молча.
— Так все… — облизал пересохшие губы, — Так все. Это знак.
— Знак чего? — Андрей был обеспокоен произошедшем.
— Знак того, что пора заканчивать с этой своей жизнью, — он хрипло рассмеялся. Дотронулся пальцами рук до глаз. — Пора…
Андрей схватил его за руки и начал трясти что есть силы:
— Не говорите так. Вы не смеете, еще вы… — он заплакал — старик понял это. На ощупь нашел его лицо.
— Ну, перестаньте. Я всего лишь хотел сказать, что все женщины ушли из моей жизни сейчас. Одна потому что не смогу больше ее чувствовать. Другая, потому что больше не смогу видеть слов о Ней.
Он обхватил голову руками.
— Самое ужасное, это то, что я так и не успел дописать всю эту бредовую историю. Не успел.
— Может Она еще не окончена?
Федор улыбнулся грустно.
— Нет, закончилась. Я ее тянул, а теперь. Теперь лишен этого. Мне надо побыть одному.
Андрей быстро поднялся, чтобы покинуть комнату — ему тоже хотелось быстрее оказаться где-нибудь, где никого нет, где нибудь, где не было бы его самого, но это было невозможно, и от этого было еще хуже.
Старик понял, что молодой человек сейчас уйдет.
— Постойте, Андрей, — Он глупо улыбнулся, не зная, куда повернуть голову. — Хочу лечь…
Молодой человек понял. Он отругал себя за то, что не догадался сам. Подошел к креслу и отвез старика к нему в комнату.