Анастасия Боровик – Сними очки, ботаничка (страница 36)

— Ну, может, если бы ты дала мне шанс узнать тебя, то поняла бы, что со мной тоже неплохо, — с раздражением произносит он.

— Но это ещё не всё, — мой голос снова дрожит. — Самое страшное — другое.

— Слушаю, Мирослава, — нарочито выделяя «слава» в конце, говорит он.

— Помнишь актрису, которая была с твоим папой?

— Ты опять? И что? — чувствую, как от милого мальчика не остаётся и следа.

— Это моя мама, — тихим, но чётким голосом говорю я, не отрывая от него взгляда.

Я приму всю ненависть на себя, решаю я. Не буду прятаться. Хоть дети и не отвечают за грехи родителей, в реальности это никого не волнует — страдает вся семья. Вспоминается, как в древности в некоторых странах, например в Корее периода Чосон, за предательство могли казнить весь род. Жестоко, но логика та же: вина ложится на всех.

Фомин смотрит на меня странно. В его глазах нет ненависти, даже злость уходит, все чувства будто стираются, оставляя лишь опустошённость.

— Митя, прости. Я не знала, это ужасно. И сегодня, когда я увидела их дома… — пытаюсь говорить быстрее, но запинаюсь, — я сказала, чтобы он ушёл, и чтобы она выбрала — он или я… Ты понимаешь, он совсем… хотел ремнём меня, а она… она даже не скрывает… Прости, прости, пожалуйста… Я так виновата… У тебя такая мама, она такая хорошая женщина… Я не знаю…

Я смотрю на его безразличный вид и снова рыдаю. Мне хочется встряхнуть его, умолять: «Скажи хоть что-нибудь, обзови нашу семью как угодно, выскажи свои чувства».

Парень притягивает меня к себе и крепко обнимает, так сильно, что все ребра сдавливает. Он сжимает мою куртку и другой рукой гладит меня по голове. Я чувствую его тёплое дыхание. Меня трясёт, я дёргаюсь в его объятиях.

— Успокойся. Это вообще не твоя вина. Ты тут ни при чём, чтобы извиняться. Я же говорю, что ты глупая, — его грудь вздрагивает в лёгком, печальном смешке.

— Что делать? Рассказать твоей маме? Или что? Я не знаю…

— Нет. Никому не надо ничего рассказывать, — отдаляется Митя.

— Но она же сможет уйти. Он бьёт её? А тебя? Он собирался меня ударить, — голос мой предательски дрожит.

Митя смотрит на меня, и мне кажется, в его глазах блестит сочувствие и какое-то странное понимание.

Я спрашиваю: — Ты не хочешь об этом говорить? Может, ты его любишь, как я маму, и не хочешь, чтобы они расстались? Тогда я пойму, конечно…

— Мирослава, о чём говорить? Об отце? Дай подумаю. Ну, наверное, я не могу сказать своей матери, что он ходит налево. И давно. К примеру, в последний раз, когда мы ездили на море без неё, он снял себе телку и спал с ней в соседнем номере, а я всё это слышал. Как ты думаешь, после этого можно к нему что-то испытывать? Любовь?

Меня перекорёживает от таких подробностей, хочется уточнить ещё раз, что там его папа делал, но я продолжаю молчать.

— Нет уж, любви там нет. Я люблю только свою маму. Чудесную, прекрасную женщину, добрую и отзывчивую. Но я, Мирослава, — он смотрит на меня строго, — не могу ей сказать про отца. Мне вдалбливали годами, что я — продолжатель дела отца, что я от него завишу, как и она. И я не могу, понимаешь ты это, не могу лезть в их семью…

В их семью? Даже он не считает себя её частью. Митя говорит с таким сильным эмоциональным всплеском, что до меня наконец доходит, как тяжело ему было все эти годы. Он же не мог обсуждать это ни с кем. Если я хожу сама не своя всего неделю, то он живёт с этим годами. С ответственностью, с желанием защитить любимого человека и при этом не стать предателем по отношению к отцу.

Я обнимаю его в ответ и крепко прижимаю к себе. Глажу его по голове.

— Мне очень жаль. Но ты не такой, как он. Не будь таким. Ты можешь выбирать свой путь и не зависеть от него. Хоть в этом не уступай ему.

— Не могу. Не факт, что я выдержу этот путь, — признаётся Митя в своих страхах. — Я не знаю, сильный я или слабый. И не знаю, готов ли я это проверять. Пойти против него — значит лишиться всего. Поддержки, денег, связей. Я не знаю, Мира, смогу ли я сам.

Такая честность обезоруживает. Если бы тут была Соня, она бы сказала, что Митя слишком по-взрослому думает для своих лет. Он не живёт сегодняшним днём, он живёт будущим. И, если разобраться, я тоже не уйду из дома, не пойду пробивать жизнь кулаками, выбивая кирпичную стену к успеху.

Значит, мы можем жить с этой историей, доходит до меня. Потому что она болезненная, но она не наша. И в подтверждение моих мыслей Митя добавляет:

— Это не наш проступок, Мира. Не мы виноваты в том, что они сделали такой выбор. У нас своя жизнь. И лучше учиться на чужих ошибках.

— А ты тоже так будешь поступать со своей женой? — спрашиваю я.

— Я бы очень не хотел стать таким. Но я не знаю, потому что одно дело — говорить, другое — делать.

Мы понимающе смотрим друг на друга. Он держит мою руку в своей и крепко её сжимает.

— Просто надо, чтобы твоя будущая жена тебя заранее припугнула, и ты боялся бы пойти налево. Ну, не знаю… Может, держала бы дома ёмкость с серной кислотой для опытов или хирургический нож.

Митя сначала смеётся, но в его смехе слышится лёгкая напряжённость.

— Кровожадная ты моя, — качает он головой, и его улыбка становится вымученной. — Бедный твой парень...не справится. — Затем он внезапно становится серьёзным. — А я справлюсь. Буду помнить и про кислоту, и про скальпель. — Он сжимает мои пальцы. — Будь со мной, Мирослава. Дай нам шанс.

Его слова повисают в воздухе. Я пытаюсь найти правильные слова, губы сами собой раскрываются, как вдруг громкий, низкий голос разрезает пространство:

— Дима. Руки от неё убери. Сейчас же.

Клюев стоит в нескольких шагах, сдвинув брови, и всё его тело выражает готовность к действию. За его широкой спиной притаилась Катя. Она вцепилась в его куртку, и её испуганные, невероятно огромные глаза видны даже отсюда.

— Это случайно не тот самый, с кем тебе легко? — наклоняется ко мне Фомин, и его шёпот заставляет меня дёрнуться.

Пытаюсь высвободить руку, но парень лишь сильнее сжимает мои пальцы. Бросив умоляющий взгляд, я встречаю лишь усмешку. Он что, специально это делает?

Смотрю на Витю, к которому всё продолжает прижиматься Катя.

— А чего это вы вместе? — вырывается у меня.

Клюев не отвечает. Делает шаг вперёд, но Катя, повиснув на его руке, останавливает его. Он поворачивается, смотрит на её пальцы, впившиеся в ткань, потом — на неё. Ему достаточно одного взгляда, чтобы выразить всё. Она отпускает его куртку.

Он подходит ко мне, берет за руку и заводит за спину, и я вижу свой портфель на его спине.

— Дима, что тут происходит?

— А мне интересно, — перебивает Фомин, и в его голосе сквозит раздражение, — ты давно знал, что Слава — это Мира?

— С самого начала, — твёрдо отвечает Клюев, сжимая мою руку.

— Это я... — пытаюсь я вступиться, но Витя бросает на меня взгляд, от которого кровь стынет в жилах. Внутри что-то ёкает. Мне точно нужен психолог — его собственнические повадки превращают меня в мягкую, податливую кошку.

— Друг называется, — усмехается Митя.

— Да, мой косяк. Но это был не мой секрет. Я обещал.

— Классно. То есть то, что я на свидания бегал, тебе было пофиг?

— Дима, я вчера сказал, что нам надо поговорить.

— Об этом?

— Да.

— О, я догадался. Вообще круто, Витек! Сначала «не лезь к Ленке Скворцовой, она моя сестра». Потом — «не лезь к Кисловой, она мне нравится». Стрельцову, кстати, не забудь передать, что Катька-то оказалась не нужна, — Митя заметно психует.

Витя смотрит на него с холодным спокойствием.

— Пойдём, отойдём. Поговорим, — его большой палец мягко проводит по моей руке, успокаивающе.

Внутри закрадывается неприятный, холодный червь сомнения. Она ему правда так нравилась? Настолько, что он другим запрещал к ней подходить? Клюев поворачивается ко мне, и его губы тепло касаются щеки.

— Стой здесь. И, пожалуйста, не надумывай лишнего. Ты мой мир во всём мире. Здорово придумал, да?

Его губы ещё на секунду задерживаются у уголка моих губ, не решаясь на большее, но обещая его. Он отпускает меня, и парни отходят в сторону. Я остаюсь с Катей, которая смотрит на меня растерянно.

— Мира, может, объяснишь? Почему Ленка — сестра? И я правда нравилась Клюеву? Тогда почему на твоём дне рождения он сказал другое?

— А почему вы с Витей пришли вместе? — выпаливаю я, и внутри закипает та самая едкая, жгучая ревность.

— Потому что ты написала «вопрос жизни и смерти», а потом пропала! Витя тебя искал, Афанасий сказал, что ты ушла с Соней. Потом ещё твоя мама звонила. В общем, ты становишься проблемным ребёнком, — вздыхает Катя. — И твой портфель у Клюева.

— Я заметила.

Вот это денёк. Хорошо, что всю панику и слёзы я уже выплеснула, и теперь просто перерабатываю информацию, как робот.

— Всё началось с дискотеки. Хотя нет… Всё началось ещё в первом классе, когда я влюбилась в Фомина, — начинаю рассказывать.

— Ты?!