Анастасия Боровик – Сними очки, ботаничка (страница 26)

И вроде понимаю, что моя мама не права, находясь с женатым мужчиной, но вот оскорблять её и намекать ещё, что она... Да я даже слово это выговаривать не хочу.

— А может, он ее обманывает! — взрываюсь я. — Может, она вообще не в курсе, что у него есть семья!

— Да, конечно, — усмехается он язвительно. — Таким только побрякушки дорогие помаши — и они сразу забудут обо всем.

— Кажется, мне пора, — обрываю я этот невыносимый разговор и резко разворачиваюсь, чтобы уйти в другую сторону парка и не столкнуться с мамой лоб в лоб.

— Слава, подожди... — кричит мне Митя, догоняя меня. — Мы серьёзно будем ругаться из-за моего отца и этой... этой... — он не может подобрать слова, и от этого становится еще гаже.

Я вырываю руку. Смотрю на его печальное лицо и внимательный глубокий взгляд его красивых глаз. Во мне борются неловкость и злость, а под ними — тяжёлое, давящее чувство вины перед парнем. Я ощущаю себя частью этой грязной истории, и от этого тошно.

— Митя, мы можем потом поговорить... Мне нужно домой.

— Хорошо, тогда возьми подарок, — он достаёт бархатную коробочку.

И я начинаю истерически смеяться. Ну конечно, колечко. Или серёжки. Та самая «побрякушка».

— Нет, — качаю головой, и смех застревает в горле. — Это слишком. Я не могу это принять.

— Как это не можешь? — его терпение лопается.

— Потому что у нас с тобой… не такие отношения, — отшатываюсь от него.

— А какие? — он снова пытается меня притянуть, но я вырываюсь.

— Мне нужно уйти, — отодвигаюсь и практически убегаю.

Сейчас я могу довериться лишь одному человеку. Я знаю, что он выслушает, даст совет и поможет мне. Только он знает, как облегчить мою боль.

Я выскакиваю из парка и, дрожащими пальцами, звоню Кате. Гудки звучат мучительно долго. Мне нужно выговориться, нужно услышать совет — она знает мою маму, она подскажет, как с этим быть.

— Да, Мира, привет. Неужели ее высочество соизволило первой позвонить? — слышится недовольный голос подруги.

Игнорирую ее выпад.

— Моя мама встречается с женатым мужчиной, у которого есть ребенок, — выпаливаю я, останавливаясь и пытаясь глубоко дышать. — Что делать, Катя…

В трубке повисает такая долгая тишина, что я начинаю проверять, не прервался ли звонок.

— Катя, ты тут?

— Как неудачно ты все узнала… — тихо говорит она и, видимо, спохватившись, добавляет: — Я имею в виду, Мира, успокойся. Твоя мама взрослая женщина, она сама разберется…

Внутри меня шевелится холодный, скользкий червь подозрения.

— То есть ты… все это время знала? — медленно спрашиваю я.

Молчание в трубке красноречивее любых слов. Да. Знала.

— Мира… Ты же понимаешь, это был не мой секрет. Я не могла…

— А ты считаешь это нормальным?! — вскрикиваю я таким высоким, истеричным тоном, что сама на мгновение глохну.

— Я ничего не считаю! Тебе нужно поговорить с Татьяной Павловной, а не со мной!

— Хорошо, Катя. Поговорю, — безжизненно выдыхаю я и уже собираюсь бросить трубку, но последний, ядовитый червячок ревности и обиды выползает наружу. — Как сходила к Вите на баскетбол?

— Я не смогла, у меня другие планы появились.

Злюсь за нее еще сильнее.

— Но он же тебя звал и ждал.

— Что поделаешь, так бывает, — отмахивается она.

Бросаю трубку. Чувствую, будто мной и Витей просто воспользовались, поиграли в наши чувства, обманули наше доверие. А он, как ни крути, — моя «подружка». Слезы, горячие и соленые, начинают бежать из глаз. Я опускаюсь на первую попавшуюся скамейку и реву, не в силах сдержаться. Линзы неприятно мутнеют и жгут глаза. Достаю их дрожащими пальцами, и мир вокруг расплывается. Ищу очки в сумке, хорошо, что взяла их. Сама не замечаю, как набираю сообщение Вите.

«Давай встретимся».

Ответ приходит не сразу, и когда я наконец вижу его, внутри все сжимается.

«Сейчас не могу».

Может, ему плохо? Может, он расстроен, что Катя его кинула? Или они проиграли? Я даже не спросила. Хватаю свой пакет с остывшим чаем и холодными булочками и спешу к его дому. Вдруг смогу его увидеть? Порадовать? Хотя кого я обманываю… Мне просто хочется, чтобы он меня обнял и сказал, что это неприятное липкое ощущение предательства пройдет.

Иду и думаю о том, как одна осень перевернула всю мою жизнь. Кажется, за последние одиннадцать лет я как будто спала. Одна дискотека, одно дурацкое вранье — и всё покатилось под откос. Началось с той самой Ленки Скворцовой, которая…

И тут я замираю.

Что она здесь делает?

Из подъезда выходит Ленка Скворцова, неся в руках картонную коробку. Рядом с ней — Витя Клюев. Она что-то оживленно рассказывает, а он слушает, кивая. И выглядит он… довольным. Парень нажимает на брелок, открывает багажник машины, и они грузят туда коробки.

Ленка сейчас выглядит иначе, такая уютная милашка в мягкой пижаме с зайчиками и очаровательным небрежным пучком. Сверху накинута куртка, и она явно больше ее, может быть, даже мужская. Рядом с высоким, крупным силуэтом Вити она кажется такой маленькой и хрупкой.

Клюев захлопывает багажник, и Ленка прыгает вокруг него, сияя. Ну и бабник! Значит, Катю он зовет на баскетбол, говорит, что она ему нравится, а сам… Возвращается к бывшей? Или работает на два фронта? Во рту появляется противный, горький привкус. Я слышу в своей голове голос мамы, которая так возмущалась, смотря сериалы, а сама…

Мышцы на руках слабеют, и я чуть не роняю пакет. Слёзы с новой, удвоенной силой заливают моё и без того промокшее лицо. И в этот момент, когда я стою с опухшим лицом, заплаканными глазами, красными пятнами на коже и спутанными волосами, Витя поворачивается и смотрит прямо на меня.

— Мира? — окликает он.

Разворачиваюсь и убегаю. Это я научилась делать лучше всего за последнее время. Два подряд таких удара — это уже слишком. И почему в моей жизни всегда так: то густо, то пусто?

13. Сними очки, ботаничка

Я напоминала себе путешественника, который ищет свободную скамейку. На той — вид не очень, у магазина — слишком много людей, а я и так похожа на сеньориту Помидор с моим красным, заплаканным лицом. Голова гудела после всех этих слез и переживаний. В итоге, обойдя полрайона, я побрела туда, где мне когда-то было спокойно, — к скамейке у баскетбольной площадки.

Вибровызов телефона снова заставил меня вздрогнуть.

Сначала звонил Витя, потом пришло сообщение: «Что случилось? Где ты? Я освободился».

Мой ответ «Сейчас занята» его, видимо, не устроил. Он позвонил еще раз, но, поняв, что не дозвониться, отстал. Я вздохнула с облегчением и виной одновременно.

Ну что я ему скажу? Посвящу в проблемы своей семьи? А зачем они ему? Стану предъявлять претензии за Катю, за Лену и заодно за себя? Может, сразу пойти и добавить к надписи на стене у школы: «Витя — любовь моя», свою: «Ты — мой свет в окошке»? Бред.

Но в любом случае надо было собраться с мыслями и найти слова… В кармане снова завибрировал телефон. Да, Клюев, хром тебя побери, не могу я с тобой сейчас говорить!

Взглянула на экран и замерла, разглядывая надпись «Мама».

А что я должна сказать ей? О чем спросить? И надо ли, имею я право на это? Плакать уже не хотелось — не было сил. Какой-то бесконечно тяжелый, выматывающий день.

Звонок прекратился, и пришло сообщение: «Мирочка, я приехала, но мне надо задержаться по делам, приду поздно».

Знаю, какие у тебя дела, женатые такие. Со злости швырнула телефон в сумку и побрела к своей любимой скамейке. Слезы опять стали медленно стекать из глаз, но уже не болезненно, а скорее успокаивающе.

Сидела и пыталась согреться остатками чая и смотрела в даль. Почему мне нравится это место? Оно открытое, все как на ладони, но по этой дорожке почти никто не ходит. Я могу наблюдать за всеми, оставаясь невидимой. И в этом было странное утешение. Половину булочки я принялась делить с наглыми голубями, которые тут же появились, стоило мне ее открыть. Обычно я их не кормлю, но сегодня захотелось хоть с кем-то разделить свою печаль.

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные оттенки. В этот момент на площадку выдвинулось огромное, гудящее тёмное пятно. Это была толпа парней. По отдельности каждый выглядел как обычный школьник, но все вместе они создавали ощущение не сборища, а стихийной, немного опасной силы. Они что-то выкрикивали, свистели и горланили странные речитативные песни.

И в самом центре этого буйного потока плыла хрупкая темноволосая Сонька. И если от парней исходила заряженная, агрессивная энергия, то от нее веяло ледяным спокойствием и безупречным самообладанием. Она двигалась медленно и вальяжно, и вся толпа невольно подстраивалась под ее ритм. Парни наперебой что-то ей рассказывали, а она лишь кивала, словно мама-утка, ведущая за собой выводок не в меру активных утят. Интересно, как у этой девочки так получалось?

Они уже проходили мимо, когда Сонька заметила меня. Резко остановилась — и вместе с ней замерла вся ее свита. Она развернулась и направилась ко мне, а за ней, как тень, двинулась вся эта гурьба.

Мозг завопил: «Мира, беги! Спасайся!» Но тело, вымотанное за день, махнуло на все рукой: «От всего не убежишь».

Они подошли ко мне, и Сонька вышла из круга. Ее стрижка, короткая и асимметричная, и острый, изучающий взгляд делали ее похожей на хищную кошку. Ее спутники уставились на меня оценивающе. Слева присел коренастый бугай с широким носом и шеей бойцовского бультерьера. Справа вытянулся, словно жердь, худой парень с длинным, костистым лицом и таким же длинным носом, на котором красовался пластырь. Они выглядели так, будто их основное хобби — ломать школьные портфели и курить за гаражами, но в их глазах не было настоящей злобы — скорее, скучающее любопытство.