Анастасия Благодарова – Больная (страница 22)
— Ты больная? Эй!
Не отдавая себе отчёта, Вера кинулась с кулаками. Кто-то схватил за руки, другой толкнул в грудь. Пыльный след её ноги отпечатался на футболке «стрелка».
— А ну успокоились все!
Учительница на пару с завучем пресекли драку. Зрители замерли.
— Всё, дура, щемись!
— Вешайся!
Оскорбления и угрозы не значили для Веры ровным счётом ничего. Единственное, что важно — внимание. Пялятся, как в пятом классе. Опять всему виной она сама. Бунтарка осела на корточки, накрыла лоб ладонями и ахнула от боли. Всё тот же позор. В который раз.
«Они специально! Кинули в голову!»
В той же позе, что и тогда, Вера сейчас стояла на коленях и держалась за живот. После выписки он работает как часы. Не исключено, переварила бы и гвозди.
«Они опять смеются надо мной! Они все меня презирают!»
— К директору, Воронок! Вставай, сейчас же!
— Не надо, Наташ. Я отведу её. Продолжай урок. Так, все угомонились! А вы трое — за мной.
— Чего мы? Это она!
— Пререкаешься с завучем, Крапаков? Быстро манатки собрал и пошёл. Вахула, Ломтёв, особое приглашение нужно?
Обещание опять куда-то отвести без её ведома заставило Веру пробежать прямо по парте и пулей выскочить из кабинета. Головокружение выбивало дух, глубинный страх подгонял. Предчувствие опасности захватило в плен. Бесом подчинило тело, из которого душа никак не находила выхода. Беглянка прихватила куртку в гардеробе и покинула стены школы до того, как в главный холл за ней явилась завуч.
Какофония большого города шарахнула по ушам. Вера накинула на голову куртку, пока круто поворачивала от автомобильной дороги у главных ворот во дворы. Школа в таком месте, где приезжий никогда не признает Московской улицы. Проехала парочка машин, женщина катила коляску. Бабушка выгуливала собаку, второгодник курил у продуктового ларька. Образцово тихо, до ужаса скучно. Лишь для Веры тихая обыденность мерещилась калейдоскопом. Верно у самой жизни большой праздник, карнавал красок и звуков. И жизнь эта давит на неё одну, как ботинок Филина давил на живот. Выдумка, разумеется. А всё для чего? Ну неужели совсем никто не может пожалеть её? Просто чтобы, наконец, прекратила жалеть себя. Хоть на день. Хоть на минуту, покоя ради!
С четырёх сторон горизонт заслонили хрущёвки. Шорох крыльев пикирующих с крыш голубей пером погладил ухо. Вера выдохнула, надела куртку, как положено. Солнце печёт, но руки должны быть в карманах. Так спокойнее. Счастье — побег без потерь, не считая оставленного в классе рюкзака. Потные пальцы теребили ключи, банкноты, прочий бумажный мусор.
Цветущий май звенел от зноя. Дома сменялись домами, улицы улицами. Бледно голубое, воздушно-рваное наверху. Зелёно-серое, фрагментарное под ногами. Вокруг — такое богатое, такое чёткое, такое правильное! Невыносима мысль о тяге к разрушению этих людей и их судеб. Счастливые и несчастные, они заслуживают ненависти отребья за свою беспочвенную безусловную любовь. За свою непонятность и прозаичность. Они заслуживают мести, все вместе и каждый в отдельности. По очереди всех перекрутить и выжать до капли.
Нет… нет, не получилось. Фантазии не помогли почувствовать. Она же легчайшая эмоция — ярость. А задыхается, не успев вспыхнуть. Теплится разве что с переменным успехом. Отравленная лекарствами кровь душит пламя, коим жива человеческая душа. Но не зомби же Вера! Отвращение вызывает признание схожести с этим… как его?.. Ну, такой паренёк с перебинтованной башкой. Он, кажется, когда-то украл у неё конфеты. А ведь Воронок никогда не воровали!
Спустя час пешей прогулки городской пейзаж деталями стеклянного пазла сложился в знакомую картинку. Вера взбодрилась, растолкала двери салона красоты.
— Господи, что?! — вскрикнул от испуга знакомый мастер, отводя ножницы от виска клиента.
По мере того, как та обводила взглядом зал, на лицо её ложилась такая печаль, что стилист немедленно позабыл про злость.
— Мама… Мама…
— Ам-м… Прости, Вер, твоя мама не пришла. Я не мог до неё дозвониться… Куда ты? Постой!
Пятница, салон красоты «Бохо». После дня в кресле мастера, мама отправляется то в рестораны, то в театры. К новому ухажёру — как на работу. Это нерушимый ритуал, привносящий в жизнь подростка и плюсы, и минусы. Вера не помнит ни одного пятничного вечера за последние годы, чтобы провести его с мамой. Не потому что в принципе память подводит. В действительности не было такого вечера.
«Она любит тебя. Просто не так, как желаешь», — разъяснял прописные истины Филин: «Да ты, в самом деле, дочь своих родителей. Избалованная. Слышала про золотую ложку?»
Филин, как обычно, дело говорил. Но от этого нужда в той любви и в той форме, которую дочь и хотела, никуда не делась. Здесь и сейчас, возле салона красоты «Бохо», эта потребность отчего-то особо обострилась, призраком всколыхнула всё естество до мурашек. Раз такое дело, логичнее всего отправиться домой. Если мама не явилась наводить марафет, может оказаться там. Или где угодно. Или её не существует в принципе, и Вера всё придумала. Чтобы ждать хоть кого-то, кто забрал бы из больницы.
Отныне свободная, отправилась, куда глаза глядят. Как в сказке, куда-то они в итоге привели. Ведь город-сказка — это Москва. Здесь всегда до чего-нибудь дойдёшь. На крайний случай — до ручки.
Девочка взошла по бетонным ступенькам крыльца и, как всякий вменяемый человек, спокойно вошла в здание телеграфа. Помялась у дверей, пропустила немногочисленную очередь.
— Девушка, чего-то хотели? — спросили по ту сторону окна.
— В Тульскую область, пожалуйста.
Отправили во вторую кабинку. Мир отрезала хлипкая деревянная дверь со стеклом. Чем не человеческий футляр?
Вера осторожно поднесла гладкую пластмассовую трубку к уху. Липкий стыд и отчего-то страх паутиной сцепил каждую косточку внутри. Да за что она так с людьми? Зачем пугать ни в чём не повинного человека?
За сотни километров позвали:
— Аллё?
— Алло? Алло, бабушка?
Лицо сморщилось. Вера незамедлительно расплакалась. Сползала по стенке на пол, вздрагивая от спазмов в груди. Бабушка испугалась не на шутку. Допытывалась, умоляла. Вскоре сменила тактику. Приговаривала успокаивающе:
— Я здесь, доча. Я с тобой, маленькая.
А девочка всё хныкала, не в силах сдержаться. Ледяные подушечки пальцев постукивали по горячему лбу. Люди по ту сторону стекла оглядывались. Никто не вправе вмешиваться. Никто не помышлял о том, чтобы открыть эту дверь. Будто нет своих забот.
— Бабушка. Бабушка!
Икота пульсировала в горле. Собеседнице потребовалась вся её воля, чтобы самой не впасть в истерику. Чтобы оказать поддержку. Внучка не звонила больше года, а в гости не приезжала уже как два. Люба говорила — всё хорошо. Как же — хорошо?!
— Доча, что случилось?
— Бабушка, — и снова горький всхлип. — Я не могу больше. Я запуталась. Эта пустота…
— О чём ты? Объясни толком. Я обязательно помогу. Вера, — голос едва не сорвался. — Вера, прошу тебя.
Та судорожно выдохнула. В голове белой птицей билась боль. Уже спокойнее, как бывает после рыданий, Вера обронила:
— Ты знаешь, мама с папой разводится? А меня оставляют на второй год.
Суровая правда на поверку оказалась бесцветным набором звуков. Как серийный убийца докладывает следователю, коим образом измывался над жертвой. Тогда было очень ярко и наверняка важно. Теперь — суд идёт, вроде как. А жить прошлым вредно.
— Дурак и дура! — выпалила бабушка, и уже куда мягче: — А за учёбу не переживай. Вот же ерунда! Дорогая, лучше лишний годик в школе, чем без него. А в университет в любом случае поступишь. Папа всегда поможет, никогда не бросит. Слышишь? Только свисни, если выкабениваться станет — ноги ему выдерну.
Угроз Вера уже не уловила. Что-то в словах бабушки вызвало новую волну плача. Верно дали сделать вдох и снова погрузили в воду — топить.
— Приезжай лучше ко мне в гости! — воодушевилась бабушка. — Я тебе картошки пожарю, пиццу приготовлю. Персиков из компота достану, как ты любишь. Дедушка варенья крыжовенного достал. Дядя Ваня мёд привёз.
В Туле слушали, как стенала Москва. На телефонных проводах сошлись два мира, каждый маленький и по-своему необъятный. Прозаичная, прекрасная в своём жизнелюбии реальность обернулась вульгарной шуткой на пепле трагедии.
— Верочка, не расстраивайся из-за таких глупых вещей. Оно того не стоит! Через год и не вспомнишь даже. Прошу тебя, не плачь.
Скривившись последний раз, Вера тихо попрощалась с бабушкой, не удосужившись дождаться ответа. Покинула телеграф зарёванная, провожаемая десятком глаз. Прохожие также обращали внимание. Незнакомец справился о самочувствии девочки. Тёплая, живая рука легла на плечо. Так и соскользнула. Нечего ей там делать, на плече.