Анастасия Безрукова – Яся сидела на стуле (страница 4)
К ноге подошел котёнок и ткнулся в ступню мокрым носом. Видимо, Максим-Михаил освободил его от кухонного заточения. Котёнка пришлось запереть, пока двое взрослых людей занимались тем, на что детям, пусть и кошачьим, смотреть запрещено.
«Подумать только! Я занималась сексом на кухонном столе. Потом на ковре. Потом на диване. На кровати… На стуле! Что он мне подмешал в кофе?»
Максим-Михаил вернулся с двумя стаканами воды. Он уселся у ног Яси, обнял их и поцеловал колени.
– Ты такая красивая. Знаешь, я когда увидел у тебя эту вздёрнутую губу, мне захотелось её прикусить. От тебя исходит невероятная женская сила. Твой запах, твоё тело… Я, я…
Он привстал, провел языком по губам, соскользнул на соски. Яся ощутила новую вспышку горячего желания.
«Это сегодня вообще закончится? – подумала она. – А, хотя пусть не кончается».
***
Яся открыла глаза. Комната, пропахшая мускусом и потом, качалась на синих простынях сумерек. Яся вздрогнула – вдруг всё это – и котёнок, и круассаны, и мужчина – ей только приснились. Но нет. Рядом с ней на животе лежал голый Максим-Михаил. У него в волосах, словно в гнезде, приютился котёнок.
Аккуратно, чтобы никого не разбудить, Яся встала и, как была обнажённая, пошла на кухню. Насыпала кофе в турку, налила воды. И вдруг ощутила настолько первобытный голод, что готова была есть из кошачьей миски.
«Кофе больше нет, еды тоже», – вспомнила она Пашину записку, когда открыла холодильник и увидела там пустые полки и просроченный кефир.
Она выключила плитку, вернулась в кровать и стала гладить лежащего в ней Максима-Михаила. Он открыл глаза, потом зажмурился и потянулся.
– Если ты мне не принесёшь хоть чего-нибудь поесть, мне придётся съесть этого котёнка.
– А у меня в холодильнике пусто… Есть только кофе.
– Если ты про тот кофе, которым мы занимались три часа без перерыва, то я больше не могу…
– Этот тоже у меня уже через край льётся. Я про обычный, зерновой.
– Может, еды закажем? Или в кафе пойдём.
– Честно говоря, я бы сходила куда-нибудь. И дом проветрила.
Они вместе засмеялись. И Ясмина заметила, что у мужчины ямочка на подбородке. Она потянулась к ней и поцеловала.
– Так, девушка, если ты не хочешь остатки вечера провести, пряча труп малознакомого мужчины, слезь с меня и одевайся. Иначе я умру прямо на тебе. Или в тебе. Можно я схожу в душ?
– Конечно, свежее полотенце лежит на полке.
Яся соскользнула с кровати, подошла к комоду. Там среди вороха хлопчатобумажного белья «библиотечной моли» она отыскала изюминку своего интимного гардероба – красные кружевные трусики. Потом влезла в любимые джинсы с высокой талией и укуталась в кашемировый джемпер, на который копила почти год.
Она подошла к зеркалу и увидела какую-то потрясающую молодую девушку. Волосы, всегда собранные в тугой хвост, сейчас спадали небрежными прядями на лицо. Губы распухли от бесконечных поцелуев. На щеках разлился закат.
И Ясе вдруг стало страшно. Ей казалось, что она сошла с ума. Что у неё раздвоение личности. Она почувствовала, что кто-то накинул на неё колючий шарф и стал стягивать ей горло. Стены начали сжиматься и словно бы падать на неё.
Ноги как будто лишились костей и больше не могли её держать. Яся рухнула на пол.
Глава 8
Яся сидела на стуле и ела самую большую в её жизни шаурму.
На самом деле есть она уже не хотела. Но знала: пока не кончится шаурма – не начнётся разговор. Она как можно сильнее оттягивала его начало, как больной раком откладывает ненужными анализами подтверждение и так уже известного диагноза.
Потому что после этого изменится всё.
Соус капнул на кашемировый свитер и оставил уродливое красно-белое пятно. Ясе было всё равно. Она смотрела на Максима-Михаила, который на самом деле оказался Артёмом (ну, по крайней мере «М» в имени есть), и пыталась понять, о чём он думает. Он смотрел на неё взглядом собаки, которую накормили вкусной, но отравленной едой. И молчал. Молчал невыносимо громко, как молчит человек, которому есть что сказать.
Яся положила последний кусок шаурмы в рот и принялась усердно жевать. Артём терпеливо ждал и, заметив соус на кофте, вытер его салфеткой. Он взял ладошку Яси в свои руки, стал перебирать пальцы и гладить её.
– Что это было? – спросил он и стиснул ладонь.
– Не знаю… – сказала Яся. – Со мной такое впервые.
Яся врала. И этот обман закрутился вокруг шеи колючим шарфом. Таким же, как в тот первый раз.
Ясе было 8 лет. Первый день весенних каникул. Она встала пораньше, прибрала комнату, расставила учебники на полку, полила во всём доме цветы. После завтрака вымыла посуду и поинтересовалась у мамы, нужна ли помощь. Та махнула рукой: дескать, не мешай. И Яся спросила разрешения пойти на улицу. Мама посмотрела неодобрительно, но не нашла ни одного повода оставить дочь дома.
Из открытой форточки доносился щебет птиц и ещё более звонкий щебет ребятни. Солнце переливалось с улицы в комнату и пьянило, как молодое вино. Ясе было весело, она пританцовывала, надевая колготки и рейтузы. Потом вышла в коридор, нахлобучила шапку, застегнула пуховик, влезла в сапоги и уже потянулась к засову, когда услышала приказное «Стой!».
Мама стояла в арке коридора и держала в руках колючий серый шарф.
– Хочешь горло простудить? Помодничать решила она, а нам с отцом потом на лекарства раскошеливайся? – упрекнула её мать.
Она придвинула Ясю к себе и стала наматывать этот колючий шарф.
– Как только начнёшь замерзать – живо домой, – ррраз оборот.
– Не дай бог простудишься, выпорю, – два оборот.
– Только попробуй ноги промочить, все каникулы дома будешь сидеть, – три оборот.
– Не бегай, вспотеешь! – узел.
Шарф так сильно давил на горло, что Яся едва могла дышать. В глазах у неё сверкали звёздочки, в ушах звенело. Но она не рискнула сказать об этом. Она стояла и молча кивала матери.
Яся спускалась по лестнице, едва переставляя ноги. Мать стояла в дверном проёме и смотрела ей вслед. Ясе казалось, что мать как будто продолжает держать шарф, поэтому чем дальше она удалялась, тем сильнее он затягивался. И только под козырьком подъезда, который не просматривался из окон, она ослабила узел. Но почему-то не испытала облегчения. Вялая, она бродила по двору, пинала грязные комья снега и мечтала, чтобы каникулы быстрее закончились.
Этим же вечером Яся заболела. Сильный бронхит, который перешёл в пневмонию. Лекарства, уколы и бесконечное мамино «Я же тебе говорила!».
Яся ослабила невидимый шарф на шее и посмотрела на Артёма так, будто просила у него пощады.
– Ясь, я понимаю, что лезть в душу и лезть в трусики – это разные стадии отношений. Но всё-таки… Ответь мне, чёрт возьми, кто такой Анатолий Николаевич?
Яся уставилась на Артёма, не понимая, откуда он узнал это имя. Внутри нарастала паника и ощущение неминуемой гибели.
– Никто. Читатель из библиотеки. Он взял книгу и… Я же тебе говорила, что работаю…
– …в библиотеке, да. Тогда объясни мне, почему ты его звала, когда с тобой был этот… эм-м-м-м… приступ.
Яся побледнела и сжалась.
– Я не могу этого объяснить…
– Понятно.
Артём встал, задел коленом стол, но как будто этого не заметил.
– Я, наверное, пойду. Дома кот голодный. И на работу завтра.
Он вышел из кухни и заметался по дому в поисках одежды.
«Беги, останови его, объясни ему всё», – говорил голос Ясмины.
«Нет, пусть уходит, – говорила девочка Яся. – Я не хочу снова надевать шарф. Не хочу…»
«Девочка моя хорошая, не бойся. Он хороший. У него нет колючего шарфа. Только ласковые руки. Милая, надо хотя бы попытаться. Потом всю жизнь себя будем винить…»
«Ну и что. Я просто снова запрусь в своей комнате и никого туда не пущу. В пустой комнате больно не бывает».
«Бывает. Самую большую боль мы причиняем себе сами».
Артём зашёл в кухню. Он растерянно мял шапку. Глазами просил, чтобы его остановили. Но Яся сидела неподвижно. Внутреннее противостояние поглотило её целиком. Шарф был не только на горле. Он связал её по рукам и ногам, превратил в неподвижный кокон, мёртвый снаружи, но с живой болью внутри.
– Ну, я пошёл, – сказал Артем и вышел из кухни.
На пороге он замешкался и услышал из кухни шершавый, ранящий горло голос Яси:
– Ты ведь больше не придёшь.