Anastasia Ponamareva – «Дистиллят». Книга тишины (страница 7)

---

Через месяц после сдвига ввели лицензии.

Я помню тот день, когда на работе появились люди в строгих костюмах с портативными сканерами. Они ходили по архиву, проверяли каждого сотрудника, записывали цифры в толстые журналы. От них пахло казённым одеколоном и чем-то металлическим — может, магией, может, просто страхом.

— У вас «тринадцатая», — сказал мне мужчина в очках, глядя на показания прибора. Его голос был ровным, но я заметила, как дрогнули его пальцы. — Поздравляю.

— Это хорошо или плохо? — спросила я.

— Это редко, — ответил он уклончиво. — Очень редко. Вам выдадут особую лицензию. С ней можно работать в магических учреждениях, получать повышенную зарплату, иметь льготы.

— А если я не хочу?

Он посмотрел на меня с недоумением. Так смотрят на человека, который отказывается от выигрыша в лотерею.

— Не хотите? Но это же… возможности. Перспективы. Вы можете стать кем угодно.

— Я просто хочу работать в архиве. С книгами. Без льгот.

Он пожал плечами и ушёл. А я осталась стоять посреди зала, чувствуя, как на меня смотрят коллеги. Их взгляды были разными — любопытство, зависть, страх, непонимание. Я перестала быть просто Мией. Я стала «тринадцатой».

С этого дня всё изменилось.

Ко мне стали относиться по-другому. Кто-то с восхищением, кто-то с опаской, кто-то с плохо скрываемой завистью. Начальник вызывал к себе, предлагал повышение, новые проекты, командировки в столицу. Коллеги перестали звать на обеды. Когда я входила в комнату, разговоры замолкали.

Я стала чужой среди своих.

Алиса видела это. Она приходила вечером, приносила еду — что-то домашнее, тёплое, пахнущее детством, — садилась рядом и молчала. Иногда включала телевизор, где круглосуточно обсуждали новые законы, магические преступления, уровень преступности среди «высоких» цифр.

— Ты не такая, — сказала она однажды. — Ты это знаешь, да?

— Знаю, — ответила я. — Но им всё равно.

— Им — да. А мне нет.

Она обняла меня, и я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. От неё пахло апельсинами — она всё ещё ела те, что привезла в первый день, они уже начинали портиться, но она не выбрасывала. Говорила, что они напоминают ей о доме.

Я не знала тогда, что Алиса скрывает свой собственный уровень. Что её «ноль» — фикция, подделка, которую она создала, чтобы защитить нас обеих. Я узнаю об этом позже, когда станет слишком поздно что-то менять.

Но в тот момент я просто сидела, прижавшись к ней, и слушала, как бьётся её сердце. Ровно, спокойно, надёжно.

Как в детстве.

Вкладка 7

Глава 5. Стены молчат

Лана

«У меня „ноль“. Но я слышу то, что молчит. И это громче любых цифр».

Лана

---

Я родилась в доме, который пел.

Не в переносном смысле — в прямом. Старая пятиэтажка на окраине, построенная ещё в пятидесятых, с толстыми кирпичными стенами и деревянными перекрытиями. По ночам, когда город затихал, стены начинали дышать. Они скрипели, постанывали, иногда издавали протяжные, низкие звуки, похожие на виолончель. Мать говорила, что это дом «усаживается». Отец смеялся и называл это «старческим бормотанием». Брат делал музыку погромче, чтобы не слышать.

А я слушала.

Я прижималась ухом к холодной штукатурке и закрывала глаза. И стены рассказывали мне истории. О тех, кто жил здесь до нас. О женщине, которая ждала мужа с войны и каждый вечер смотрела в окно. О мальчике, который болел и не мог выходить на улицу, и стены были его единственными друзьями. О старике, который умер в одиночестве, и никто не заметил, пока соседи не почувствовали запах.

Я плакала, слушая эти истории. И стены плакали вместе со мной.

В школе меня считали странной. Я не играла с другими детьми на переменах — сидела в углу, прижавшись спиной к стене, и слушала. Учителя жаловались родителям: «Ваша дочь витает в облаках. Она невнимательна. Она не отвечает, когда её спрашивают». Мать вздыхала, отец хмурился, брат крутил пальцем у виска.

— Что ты там слышишь? — спросила меня однажды мать, когда я в очередной раз застыла у стены в коридоре.

— Они говорят, — ответила я. — Стены. Они помнят.

Мать посмотрела на меня долгим, странным взглядом и больше никогда не спрашивала.

После сдвига всё изменилось. Не для меня — для всех остальных. Люди вдруг начали видеть то, чего не видели раньше. Чувствовать то, чего не чувствовали. Их пальцы светились, их глаза меняли цвет, они двигали предметы взглядом. Мир наполнился магией, как воздух наполняется влагой перед грозой.

А я… я по-прежнему слышала стены. Только теперь они стали громче. И их голоса — яснее.

Когда объявили о тестировании, я пошла вместе со всеми. Мне было любопытно. Может, у меня тоже есть какой-то дар? Может, моё умение слышать стены — это магия?

Я сидела в очереди три часа. Вокруг меня люди нервничали, перешёптывались, пытались угадать, какой у них будет уровень. Кто-то хвастался, что чувствует в себе силу. Кто-то боялся, что окажется «нулём». Я молчала и слушала, как стены поликлиники шепчут о болезнях, смертях, надеждах и разочарованиях, накопившихся здесь за десятилетия.

Когда подошла моя очередь, меня провели в кабинет с белыми стенами и одиноким стулом. Женщина в белом халате — усталая, с кругами под глазами — попросила сесть и положить руки на подлокотники. Я села. Что-то загудело над головой.

Потом щелчок.

— Ноль, — сказала женщина, глядя на экран. — Пусто. Следующий.

Я вышла из кабинета с лицензией, на которой красовалась одинокая цифра «0». В коридоре на меня смотрели с жалостью, с облегчением (не я, а кто-то другой оказался «нулём»), с равнодушием. Я сжимала лицензию в руке и чувствовала, как внутри что-то сжимается.

Ноль. Пустота. Отсутствие магии.

Но если у меня нет магии, почему стены поют?

Я вернулась домой, села на пол в своей комнате и прижалась ухом к стене. Она была тёплой — нагрелась от солнца за день. И она говорила. Не словами — ощущениями. Она говорила: «Ты не пустая. Ты полна тем, что другие не слышат».

Я закрыла глаза и заплакала. Впервые за долгое время.

---

После тестирования я долго не могла найти работу. «Нулей» не брали в магические заведения — зачем, если они ничего не умеют? Обычные работодатели смотрели на лицензию с цифрой «0» и морщились: «А вы точно… нормальная? Может, прибор ошибся?»

Я не знала, что ответить.

Я перебивалась случайными заработками. Мыла посуду в кафе. Разносила листовки на улице. Сидела с чужими детьми. Работала ночным сторожем на складе — там было тихо, и стены склада помнили только коробки и крыс. Я слушала их, и они убаюкивали меня.

А потом я встретила Агафона.

Это было в старом кафе, куда я зашла погреться. Я сидела в углу, прижавшись спиной к стене, и слушала, как она рассказывает о посетителях, которые приходили сюда за последние сорок лет. Первые свидания, ссоры, примирения, расставания. Стены помнили всё.

— Что они говорят?

Я вздрогнула и открыла глаза. Передо мной стоял старик в зелёном берете. У него были глаза такого цвета, какого я никогда не видела — не серые, не голубые, а какие-то… выцветшие, будто они видели слишком много солнца и слишком много тьмы. От него пахло яблоками и чем-то ещё — пылью, звёздами, временем.

— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Стены. — Он кивнул на штукатурку за моей спиной. — Я вижу, ты их слушаешь. Давно?

Я хотела соврать. Сказать, что просто задумалась, что ничего не слышу. Но его глаза смотрели на меня так, будто уже знали правду.

— С детства, — ответила я. — Они помнят. Тех, кто жил здесь раньше. Их радости, их боли. Они хотят, чтобы кто-то слушал.

Агафон кивнул, будто это было самым обычным делом.

— Ты слушаешь. Это редкий дар. Береги его.

— У меня «ноль», — сказала я, и голос дрогнул. — Прибор ничего не показал.

Агафон усмехнулся в усы.