Анар Гадым – Цена предательства (страница 2)

– Подполковник Аванес Амбарцумов. Армянская спецслужба. Нам есть что обсудить.

Из темноты отделилась ещё одна фигура – тень, не более. Тофик увидел только капюшон и силуэт.

– Вас шантажируют, – тихо произнёс Амбарцумов, как ни в чем не бывало.

– Знаю что это некрасиво. Но эффективно. Вы подпишете согласие на сотрудничество.

Закончите курсы, вернётесь в Баку и будете ждать. С вами свяжутся.

Он положил на мокрую лавку старый Siemens с потёртыми кнопками и конверт с деньгами.

– Десять тысяч сейчас. И ещё – когда будете полезны. Псевдоним – «Зять».

Вам пойдёт.

– Если я… – начал Тофик и осёкся.

– Если вы откажетесь, – подполковник улыбнулся едва заметно, – снимки увидят те, чьё мнение для вас важно. Уверен, первый замминистра обороны – ваш тесть – оценит. А жена? Она ведь молчит, когда злится, да? Мы наблюдали.

Всё внутри Тофика закрутилось. Он ясно видел: ресторан, смех Айдан, её рука на его колене… и себя – глупого мальчишку, который жадно проглотил приманку и не заметил крючка.

В голове – несколько лиц, мелькают, как слайды:

–Тесть, неподвижный за ужином;

–Гюльнар, с её ледяным молчанием;

–Дети, бегущие к нему с криком «Папа!».

Теперь всё это – не его. Ни отец. Ни муж. Ни офицер. Лишь инструмент в чужих грязных руках.

Когда он подписывал , его рука дрожала.

Коридор общежития сомкнулся вокруг, как чёрная глотка. Портреты Ататюрка 9[1] глядели с бронзовой строгостью, будто спрашивая: «Так ли ты жил?»

Под пиджаком липла рубашка. Пот – не от жары, а от стыда. И он знал: оправдания – ложь, жалкая и трусливая.

Он хотел было развернуться, но страх провала, фотографии в конверте и тяжесть десяти тысяч долларов придавили сильнее.

Алчность и страх, как два шакала, дышали в ухо: «Поздно». Он пошёл дальше. В руке – старый, потёртый Siemens, тяжёлый, как кандалы.

Ночной Стамбул жил своей жизнью: огни витрин отражались в мокрой мостовой, уличные фонари рассеивали полумрак, а где-то издалека тянулся зов муэдзина, сливаясь с шумом редких машин. Он свернул в переулок, закрыл глаза – и на него вновь нахлынули воспоминания : Айдан, шелковая тень, голос Амбарцумова: «Без права выхода…»; лицо Гюльнар, молчаливое и чужое.

Он посмотрел на телефон и понял: выхода нет. Отец когда-то говорил: «Будь мужчиной. Даже если страшно». Но над головой – только фонарь и чайка.

Он сунул телефон в карман, сжал кулак и пошёл прочь. Каждый шаг хрустел – ломалось то, что ещё оставалось от офицера Тофика Ильясова.

Баку. Возвращение.

Рейс Стамбул – Баку прибыл поздно вечером. Влажный ветер встретил липким хлопком по лицу. Личный водитель тестя долго не мог найти его у выхода. В машине Тофик молчал. На коленях – папка с отчётами. Под подкладкой пиджака – телефон.

В подъезде стояла гробовая тишина, будто дом затаил дыхание. Он задержал ключ в замке. На кухне звякнула посуда – Гюльнар убирала чашки. Её взгляд был спокойным и отрешённым.

– Как долетел? – спросила она.

– Нормально, – вымолвил он, еле-еле улыбаясь.

Она поправила лацкан его пиджака и прошла мимо. Слишком тихо, чтобы можно было надеяться.

Ночью Тофик долго курил на кухне, пока дым не перестал пахнуть. Старый Siemens лежал на столе, как маленький чёрный якорь. Он открыл крышку – закрыть было сложнее.

Он вспомнил строки со стены турецкой казармы – имя Ахмеда Джавада10[1]. Поэт из Баку, доброволец, чьи стихи о братстве стали песней, которую в Турции пели и поют до сих пор, как гимн свободы. Его «Чёрное море» звучало там, где солдаты готовились к бою, связывая два народа одной судьбой.

Потом его имя пытались стереть, но оно вернулось, как символ и как напоминание о цене слова «честь».

«Şərəf – ən böyük sərvətdir insan üçün»11[1]

Когда-то это слово грело. Теперь жгло.

Телефон молчал. И это молчание было страшнее любого звонка.

Он положил аппарат обратно в тайный карман, прошёл в коридор и прислонился к двери спальни.

– Прости, – прошептал в пустоту, так, чтобы его не услышали.

На рассвете он уже знал: выхода нет. Но любая ловушка начинается с шага, который кажется ничем. Вчера таким «ничем» был запах её волос и лёгкое касание колена под столом. Сегодня – конверт с деньгами и чужая подпись на мокрой бумаге. Завтра – приказ. И он его выполнит. Потому что теперь он «Зять».

Глава 3. Томилла

Томилла родилась и выросла в Баку – в старой пятиэтажке на окраине города, где тонкие стены пропускали не только звуки, но и чужие разговоры, а сплетни соседей заменяли вечерние новости. Её отец был инженером, мать – скромной библиотекаршей, армянкой по национальности. Томилла своих корней не стеснялась – напротив, порой любила напомнить о них с лёгким оттенком яда, так, чтобы собеседнику стало чуть не по себе.

Недовольство было её топливом с детства: двор слишком тесный, школа слишком серая, учителя слишком правильные. В институте жалобы стали острыми, как ножи – она ехидно поддевала правила, взяточников в деканате и «тупых отличников».

Красота, ум и цепкий взгляд делали её заметной фигурой. Она умела держать удар в споре, говорила резко, но при этом знала, как подать себя. В людях чаще видела недостатки, чем достоинства, и близко подпускала немногих.

Замуж вышла будто по инерции – за Руслана Еганова, аккуратного, тихого, уравновешенного. В быту он был надёжен, в разговоре – предсказуем, в постели – вежлив. Скромная зарплата Руслана не волновала Томиллу ни на секунду: она всегда знала, что «не пропадёт». Родители оставили ей «подушку безопасности» и старую квартиру в центре, которую можно было сдать иностранцам за валюту. Жизнь стала удобной, но пустой, и эту пустоту Томилла заполняла абонементами: фитнес, SPA, косметолог, новая сумка, ещё одна пара туфель – и длинные беседы в клубе Hyatt Regency12[1], где можно было ловко кружить вокруг чужих тем и не обжечься.

Понедельник пах свежей резиной дорожек и эвкалиптом. Свет из панорамных окон ложился длинными прямоугольниками на пол. В зеркале – десятки отражений людей, сосредоточенных на себе. Томилла крутила педали на велотренажёре, глядя будто в окно, но на самом деле – в отражение входной двери. Она любила видеть, кто приходит.

В этот день вошла она – одна из тех, кого можно и не представлять окружающим, так как все ее знают. Стройная, собранная, с чуть ироничными глазами. Позже имя назовётся само – Роксана. Сначала – короткая улыбка у кулера, в другой день – «вы давно ходите на пилатес?», через неделю – два слова у входа в зал и лёгкий кивок в раздевалке.

Ничего лишнего, но каждый раз оставалось ощущение, что разговор продолжится.

По-настоящему они заговорили в сауне. Пар висел плотным одеялом, эвкалипт щекотал ноздри, деревянные полки тепло пружинили.

– Ты сегодня тише обычного, – сказала Роксана, сдвинув полотенце на плечо. Голос мягкий, как тёплая ложка мёда.

– Это совсем не так, – улыбнулась Томилла, лениво играя бахромой халата. – Просто слушаю, как все вокруг стараются. Иногда усталость чужих голосов громче своих мыслей.

– Ты умеешь слушать, – Кивнула Роксана, – И слышать то, что люди не договаривают.

– Это не талант, это привычка, – пожала плечом Томилла. – Привычка не верить первому слою.

– А второй слой ты любишь? –вопрос прозвучал легко, но в паузе зазвенел металл. Томилла не ответила. Она уже поняла: с этой женщиной разговоры не потекут сами – их будут вести.

Пар шевельнулся. Часы на стене глухо щёлкнули, обозначив новый круг.

– Ты как-то говорила о знакомой, – продолжила Роксана. – Сугра? Та, у которой муж – «гений» в оборонке. Ну помнишь, она еще жаловалась на вечные задержки, «денег не хватает», и её «не прошу многого».

– Говорила, – Томилла качнула головой. – Удобная формула. Она любит, когда её любят сильнее, чем она и умеет этим пользоваться.

Роксана не шевельнулась. Но взгляд стал внимательнее.

– У тебя острый слух, – сказала она. – Не у всех он есть.

Позже разговор продолжился в кафе при клубе, где царил уютный полумрак и слышался звон чашек, а за окном февральская слякоть размывалась в лужах:

– Кофе? – спросила Роксана.

– Без сахара, – ответила Томилла. Она всегда пила кофе без сахара. Но всё равно взяла ложечку и помешала, глядя, как завихряется пенка.

Роксана положила небольшой пакетик на стол так, как будто он здесь и лежал. Ни жеста, ни паузы.

– Это всего лишь комплимент, – добавила Роксана. – Умение слушать и слышать, редкость. Это надо уважать

Внутри – серьги: тонкое золото, крошечные чёрные камни. В десять из десяти.

Томилла чуть улыбнулась, не поднимая глаз…