Анаит Григорян – Смерть знает твое имя (страница 10)

Александр взял бамбуковый ковш и долго лил из него воду сначала на левую, а затем на правую руку, пока пальцы не окоченели и он почти не перестал их чувствовать.

«Что должна ощущать женщина, когда на нее смотрит убийца? Да и отличается ли его взгляд от взгляда случайного прохожего? Почему эти женщины доверились своему убийце и пошли за ним?»

В ногу ему что-то мягко ткнулось. Опустив глаза, он увидел рыжего котенка с коротким хвостом, который настойчиво терся о его штанину. Заметив, что на него обратили внимание, котенок посмотрел на пакет из комбини и требовательно мяукнул. Александр сделал вид, что не понял намека. Котенок мяукнул еще раз, выдохнув облачко пара, и потеребил лапкой его штанину. Вздохнув, Александр вытащил из пакета кацу-сандо, убрал белый хлеб и листья салата, счистил, как мог, панировку и отдал котенку кусок свинины – как сообщала надпись на упаковке, «вкусный, сочный, рекомендованный шеф-поваром для начала вашего прекрасного дня». Котенок, урча, оттащил его в сторону и принялся жадно уплетать.

– Ну, и как тебя зовут? – укоризненно спросил Александр, доставая из пакета бисквитный рулет и банку латте.

Его взгляд упал на белую мисочку, стоявшую прямо на деревянном настиле рядом с сайсэнбако – ящиком для сбора пожертвований. На мисочке было выведено хираганой слово «Кицунэ». Так, значит, котенка звали Кицунэ, «лис», – по-видимому, из-за окраски, напоминавшей цвет лисьей шерсти. Или потому, что это был храм Инари, а помощниками богини считаются лисы. Александр коротко усмехнулся. Котенок вздрогнул от неожиданности и обернулся, прижав уши.

– Да ешь, ешь, я не собираюсь у тебя ничего отнимать. – Он откусил от бисквитного рулета и поморщился от его приторной сладости.

Котенок еще некоторое время пристально смотрел на него злыми янтарно-желтыми глазами, потом отвернулся и вновь принялся за отнятый у Александра завтрак.

Проглотив кусок бисквитного рулета и запив его почти таким же сладким латте, Александр поднялся по каменным ступеням к святилищу, поклонился, бросил несколько монеток в сайсэнбако, дернул за веревку, заставив круглый храмовый колокол издать громкий дребезжащий звук, вновь дважды поклонился, дважды хлопнул в ладоши, молитвенно сложил руки и, зажмурив глаза, прочитал про себя короткую молитву, обращенную к богине Инари – единственному божеству, в которое, по шутливому замечанию его начальника из Банка Нагоя господина Канагавы, верили банковские работники.

С неба посыпался мелкий снег: его кристаллы кружились в воздухе, похожие на невесомую блестящую пудру.

Юи

Когда она сломала каблук, ей следовало сразу же вернуться домой. Смехотворно было надеяться, что собеседование пройдет удачно: если день не задался с самого утра, не стоит и мечтать, что дальше он пойдет как по маслу. Говорят же, что день – это маленькая судьба. Если уж судьба несчастливая, нужно смириться и дождаться следующего утра. К тому же, едва выйдя из дома, она увидела на газоне мертвого воробья – тот лежал на земле у самого края каменного бордюра. Если не приглядываться, можно было и не заметить. Мама учила ее в таких случаях несколько раз провести ладонями по плечам, будто стряхиваешь невидимые соринки, – чтобы дух умершего не увязался за тобой, но она слишком спешила, чтобы это сделать. Теперь маленькая растрепанная птичка со свернутой шеей и зажмуренными глазами неотступно преследовала ее в мыслях. Должно быть, он с размаху ударился в стекло или о высоковольтный провод. Бедный маленький воробышек.

Юи попыталась пошевелить руками, но ее руки были заведены за спину, а запястья связаны веревкой – не слишком туго, но достаточно для того, чтобы сильно ограничить движения. Он явно делал это не впервые и достиг в своем мастерстве совершенства. Колючие ворсинки, торчавшие из веревки, противно царапали кожу, и рукам было жарко – почему-то именно это беспокоило ее сейчас больше всего. Неужели она сама позволила ему это с собой сделать? Юи жалобно застонала, попыталась сглотнуть слюну, заполнившую рот, но вместо этого надсадно закашлялась и едва не задохнулась. Он засунул ей в рот платок и тоже обвязал веревкой – как будто она уже была покойницей с подвязанной нижней челюстью. Волосы на затылке, наверное, превратились в сплошной колтун – придется теперь состригать. Совсем недавно, готовясь к собеседованию, она побывала в парикмахерской. Как жаль… О чем она только думает? Юи изо всех сил зажмурилась, чтобы не разрыдаться.

«Вот и пришел твой черед встретиться с Буддой[47], Юи Курихара».

По крайней мере, он не насмехался над ней, и эти прощальные слова были произнесены им серьезно, даже торжественно. А ведь она обратилась к нему за помощью – в такой важный день… заранее сказала ему, когда закончится собеседование, чтобы он ее встретил.

Слезы все-таки потекли из ее глаз крупными, обжигающими кожу каплями. Вокруг царила темнота, было прохладно и ощущался густой аромат сожженных благовоний, перебивавший затхлый запах сырости, плесени и чего-то еще – Юи не могла сказать точно, что именно это был за запах, но он вызывал у нее подкатывавшую к горлу тошноту. Она смутно догадывалась, что это могло быть, но не допускала, чтобы эта мысль оформилась в голове, чтобы не потерять сознание, и благодарила судьбу за то, что из-за отсутствия яркого света очертания окружающих предметов были не слишком определенными, так что можно было твердить про себя, что в нескольких метрах от нее лежат просто мешки с мусором. Она сидела на полу, привязанная к четырехгранной деревянной опоре, угол которой врезáлся ей в спину. Ноги у нее тоже были связаны и согнуты в коленях, как если бы она сидела в позе сэйдза[48], но она их почти не чувствовала, – видимо, затекли и онемели от холода.

Он запер ее в той пристройке, которую она приняла за домашнее святилище. Она еще удивилась, впервые увидев ее: нечасто встретишь настоящее святилище во дворе частного дома – пусть даже такого старого на вид и построенного в традиционном японском стиле, с черепичной крышей, местами поросшей мхом. К тому же такое большое – настоящий синтоистский храм. В ответ он рассмеялся и сказал, что, когда родители умерли, он решил переделать хозяйственную пристройку, превратив ее в домашнее святилище. «Необычно, ведь правда? Хочешь посмотреть?» Он сказал это так беззаботно – но Юи отчего-то стало страшно, и она отказалась. Может быть, она почувствовала слабый, удушающий запах, исходивший от строения? Или виной всему была большая криптомерия, росшая прямо перед ним и даже в светлое время дня отбрасывавшая на него густую тень?..

Дом окружал когда-то прекрасный, теперь же запущенный сад с сильно разросшимися деревьями и извилистыми дорожками из плоских камней тоби-иси[49], между которыми пробивалась первая весенняя трава, которую никто не подстригал. У самого входа стоял большой, покрытый пятнами лишайника каменный цукубаи[50] с мерно постукивавшей бамбуковой трубкой и четырьмя иероглифами「吾唯足知」, представляющими собой сокращенную запись выражения «варэ тада тару кото о сиру» – «я довольствуюсь тем, что имею»[51], возле которого рос клен момидзи и виднелись среди травы цветущие нарциссы.

Она сосредоточилась, пытаясь услышать постукивание трубки о край цукубаи, и спустя некоторое время ей удалось его различить, но звук был таким слабым, как если бы доносился из мира призраков. Ей представилось, что сейчас из погруженных в густую тень зарослей сада выйдут Китаро и его друзья и освободят ее[52].

«Ты встретишься с Буддой, Юи Курихара. Еще утром у тебя была мечта, а к вечеру тебя не станет. Так уж устроена человеческая жизнь. Ты думаешь, что еще слишком молода, чтобы умереть, но такова твоя судьба: сакура цветет всего шесть дней, а на седьмой день ее лепестки опадают, не увядая. Судьба так жестока, но в этой жестокости заключена красота. Представь себе бледно-розовые лепестки сакуры, на которых дрожат серебристые капли воды. Это ведь так красиво».

На улице было еще холодно, иногда по утрам шел мелкий, колючий снег, устилавший землю хрупкой белой пеленой, похожей на рисовую бумагу. Весна в этом году будет поздней. Когда Юи была совсем маленькой, она однажды заблудилась на станции Синдзюку. Мама оставила ее подождать возле туалета, но там, видимо, была очередь, и Юи – обычно всегда такая послушная – не выдержала и отправилась посмотреть бижутерию в магазинчике неподалеку. У магазинчика, как это часто бывает на крупных узловых станциях, имелось два выхода, ведущих в параллельные коридоры. Увлекшись рассматриванием брошек и заколок со стеклянными кристаллами, посыпанными блестящей пудрой перьями и искусственным жемчугом, она не заметила, как прошла магазинчик насквозь и оказалась в другом коридоре – а когда поняла это, уже не представляла, как ей вернуться обратно. Мама никогда не ругала Юи – в смысле, не ругала ее так, как родители обычно ругают детей, и уж тем более никогда не шлепала. Вместо этого всякий раз, когда дочь бывала виновата, она некоторое время молчала, глядя на Юи пристальным страдальческим взглядом, словно та причинила ей невыносимую боль, а затем начинала долгую нотацию, в которой припоминала каждый самый ничтожный раз, когда Юи ее расстраивала. Кончалось все обычно тем, что из дочери, которая так дурно поступает со своей матерью, уж точно ничего хорошего не выйдет ни в семейной жизни, ни по части карьеры, потому что ни один пристойный мужчина и тем более начальник не станет терпеть пренебрежительное отношение. В такие моменты Юи хотелось зажмуриться, упасть перед матерью на колени и умолять, чтобы та ударила ее, но она знала, что это приведет лишь к новой нотации. Когда мама говорила, она употребляла только самые вежливые обороты речи, на ее губах всегда сохранялась полуулыбка, а голос был тихим и мягким, и со стороны, наверное, можно было подумать, что она просто что-то объясняет дочери, но слова, которые она произносила, складывались совсем не в то, о чем можно говорить с улыбкой. Каждое ее слово было похоже на крохотную булавку, вонзавшуюся прямо в сердце.